Старый тракт (сборник)

И в самом деле: Шубников начал заниматься с Луизой, не рассчитывая, что Белокопытов оплатит его время, которое он щедро отдавал обучению девушки. Если б даже Белокопытов не попросил бы его обучать Луизу, он сам бы сделал это. Он еще не знал никаких подробностей из жизни француженки, но чувствовал, что оставить ее без своего внимания ему совесть не позволит."

"Работы у Шубникова было свыше головы. Петр Иванович Макушин платил ему хорошие деньги, — ничего не скажешь, однако и работу он требовал полновесной мерой.

Теперь, чтобы подготовиться к своим выступлениям перед «Томским обществом», Шубникову приходилось прихватывать ночные часы.

В первое время Шубников ходил на Воскресенскую гору просто потому, что он обещал Луизе, потому что не привык перекладывать свое дело на других, потому что его подталкивал на это долг человеческого общения, но уже через несколько занятий его стало охватывать другое чувство — чувство интереса к самим занятиям, увлеченность самим процессом обучения.

Луиза встречала его с душевным волнением.

И раз от разу проявлялось это все сильнее, все очевиднее. Ее бледное лицо розовело, черные глаза сияли, алые детские губы и крутые брови приходили в движение, выражая то строгость, то улыбку, то покорность, то мимолетное непослушание. Звонкий голос ее то трепетал от страха, то рассыпался смехом на весь притихший дом.

До поры до времени Шубников ничего этого не замечал. Он деловито заходил в комнатку Луизы, садился за стол, усаживал девушку напротив себя и приступал к занятиям.

Он строго спрашивал, строго объяснял, строго покидал дом до следующего занятия. Но однажды вдруг все нарушилось. Занятие началось в обычном порядке. Шубников сосредоточенно принялся опрашивать ее и… в ответ не услышал ни одного слова.

— Что с вами, Луиза? Почему вы молчите? — Шубников поднял голову, посмотрел на нее и замолк. Ее бледное лицо отражало какое-то страшное смятение. В глазах, прямо устремленных на него, стояли слезы. Брови вскинулись в резком из ломе. Все это было признаком ее невысказанного страдания.

«Как она прекрасна! Почему же я не замечал этого раньше? Нет, не только она, и я сам не в силах сегодня вести урок», — подумал он и встал.

— Побудьте, Луиза, одна. И я должен побыть один, — тихо проговорил он, быстро оделся и вышел из дома.

Он шел неспеша, сосредоточенный и угрюмый, не зная еще радоваться или печалиться тому, что вспыхнуло в его душе тревожной зарницей в этот нежданный час.

Через день они встретились.