Средний возраст

Цзяцзе наклонился, с болью вглядываясь в такое родное, неузнаваемо изменившееся бледное лицо. Губы Лу снова слегка зашевелились. Этот беззвучный шепот не сумел бы разобрать никто, но Фу Цзяцзе понял.

— Воды, скорее! Она хочет пить.

Цзян поспешно передала ему стоявший на столике у койки поильник. Вставив резиновую трубку в рот с запекшимися губами, он стал по капле вливать воду.

— Вэньтин, Вэньтин! — звал он, руки его дрожали, капли стекали по изможденному, без кровинки лицу больной.

3

Глаза, глаза, глаза…

Бесконечной чередой они проносятся перед мысленным взором Лу Вэньтин.

— Вот после кровоизлияния сетчатки.

— Вот с глаукомой.

— Вот с вывихом хрусталика после травмы."

"А это… да ведь это же глаза Цзяцзе! Взволнованные и тревожные, усталые и заботливые, в них боль и надежда, и ей не надо ни лампы, ни зеркала, чтобы увидеть их, почувствовать, что у него на сердце.

Глаза Цзяцзе, яркие и чистые, как золотой диск солнца. Его сердце, трепетное и горячее, сколько тепла оно принесло ей!

Это его голос, голос Цзяцзе! Задушевный, мягкий, но долетающий как будто издалека, словно из другого мира:

Стал бы я теченьем. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Только пусть любимаяРыбкой серебристойВольно плещется в струе,Трепетной и чистой[71].Что это? А-а, серебристо-белое пространство. По ледяной, прозрачной, как горный хрусталь, глади озера скользят красные, голубые, коричневые и белые фигуры.

Старинный павильон пяти драконов — уединенный и полный очарования уголок в парке Бэйхай. Они стоят, прислонившись к белокаменной балюстраде; снег крупными хлопьями падает на лица, ветер треплет волосы.

Как молоды они были!

Она не ждала манны небесной, не мечтала о необыкновенном счастье. Отец ушел из семьи, когда она была еще маленькой, и мать одна, в тяготах и лишениях поставила ее на ноги; из своего безрадостного детства она помнит лишь склоненную под лампой рано состарившуюся мать, которая ночи напролет шила, перешивала, штопала. Так шли годы.