После измены

Леня сидел в кресле и листал журнал. Распахнулась балконная дверь, и он вскочил и придвинул к ней единственное кресло. Потом сел на край кровати.

Я подвинулась к нему и дотронулась до его плеча. Он развернулся и посмотрел на меня. Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза, и продолжалось это недолго. Совсем недолго. Потому что долго смотреть друг на друга не было сил. Совсем."

"Нет, голова не отключилась. Вот идиотское устройство! Я мельком вспомнила слова Риты Марголиной: «Мучили, терзали, истязали друг друга».

У нас все было не так. Совсем – не так. Была одна бесконечная, безграничная, ошеломительная и ошеломляющая нежность. Та, которая через боль, через преодоление. Мы не закрывали глаз – хотя смотреть друг на друга было больнее всего. Мы разговаривали друг с другом. Мы вспоминали сейчас все. Все, что было в нашей жизни. И все хорошее, лучшее. И все самое больное и страшное. Мы говорили глазами: «А помнишь?..» И понимали, что помним – все. И не надо никаких слов, выяснений и воспоминаний! Мы разговаривали друг с другом, как пришельцы с других планет, как марсиане или другие, неизвестные науке инопланетяне – никакого вербального контакта.

И еще – мы сейчас были незнакомцы и очень близкие знакомые. Все было изведанным и совсем неизвестным. Мы узнавали и познавали, как в первый раз, впервые, себя и друг друга.

Да что там говорить – и так все ясно.

Вспышки рьяного небесного разгула освещали на доли секунд лица.

Она думала о том, как он прекрасен. Его лицо, плотно сжатые губы, сдвинутые к переносью брови. Его руки, нежнее которых на свете нет. Впрочем, какой у нее опыт… Но опыт тут и вовсе ни при чем – так она была в этом уверена.

Он смотрел на ее лицо, прекраснее которого не было. И не потому, что не было родней! Просто ему нравилось в ней все.