Служанка-леди

 — Что такое, Яна?

— Ну… горничные, — пробормотала я, напряженным взглядом наблюдая, как в комнату вошли две служанки с подносами с посудой.

Лорес подождал, пока они расставят тарелки и разложат приборы, и потом ответил:

— И что? Мы дома, Яна, и можем вести себя, как захотим, и ты тоже, — он снова погладил лодыжку. — Что тебя смущает?

Что, что, вопросы твои. Для меня горничные — посторонние люди. А тут я в халате, с ногами на твоих коленях…

— Вопрос приличия, — выдавила из себя, зная, что отмалчиваться мне не дадут.

Эрсанн тихо рассмеялся, а хулиган Лорес вкрадчиво поинтересовался:

— М-м-м, а я делаю что-то неприличное, Яночка? — и его палец легонько провел по стопе — я взвизгнула от неожиданности и дернула ногой.

— Лор… — вырвалось у меня, под взглядом лорда министра я совсем стушевалась.

— Ян, не происходит ничего такого, о чем было бы стыдно рассказать кому-то, — весело ответил Эрсанн. — Тем более, ты же знаешь, слуги в нашем доме не сплетничают.

— Да, знаю, — Хлоя говорила то же самое, но… между собой наверняка говорят.

Хотя до сих пор я не поймала ни одного неприязненного или осуждающего взгляда, и мелких пакостей от горничных тоже не видела.

— А… а то, что я в халате? — невольно плотнее запахнула ворот, мужественно продолжив выяснять границы дозволенного дома.

— И что? — снова ответил Лорес. — Гостей нет, уже вечер, и нигде не написано, что ты обязана ходить дома в платье, — покосилась на него, словила многообещающую улыбочку, и щеки потеплели. — Тем более, у тебя много других интересных вещей, которые можно носить вместо платья, — чуть понизив голос, добавил он.

"Если он о тех нескольких изысканных штучках, которые и халатами-то сложно назвать, хотя под категорию платьев они тоже не подходят, то я рискну надеть их только в пределах спальни. Пусть рукава там длинные, и сам наряд даже с застежкой — спереди ряд жемчужных пуговиц аж до самых колен, — однако под кружевом, пусть даже плотным и украшенным тем же жемчугом, больше ничего нет. Ну, то есть, кружево оно кружево и есть, не такое тонкое, как на белье, и воображение будоражило.