Сломанная тень

Поверь мне! Уж я-то знаю! Не бывает других мужчин! Все мы – асты, все! Просто некоторые, как ты, поддаются женским обольщениям!

– Только не надо свою ущербность выдавать за норму!

– Ущербность? Какую ущербность?

– Ты не можешь заниматься любовью с женщинами…

– Испробовавшему истинную любовь не нужен суррогат!

– Просто все могут спать с бабами, а ты нет! Вот и философствуешь с утра до вечера: «Ах, Тучин, мы эраст и эромен[55], я твой наставник, мы больше, чем семья, наши узы крепче! Ты не должен быть с другими мужчинами! А женщины – это вообще исчадия ада».

Но без них не родятся дети!

– Хочешь детей? Нет проблем! Усыновим мальчика из воспитательного дома!

– Шел бы ты со своими мальчиками!

– Но я… Я люблю тебя!

– А я нет!

– Что?

– Я тебя не люблю! – Тучин сказал это громко и четко, чеканя каждую букву.

– Я не верю! Не верю! Кто меж нами? Денис? Дашкина?

– Я никого не люблю! Для меня любовь – лишь физиология. Охи, вздохи, сопли, вопли мне не нужны. Мне нужно тело! Послушное, податливое, горячее.

Как у тебя! Способное разбудить во мне животное, заполнить меня без остатка, доставить наслаждение, ни с чем не сравнимое наслаждение, от которого в голове начинают мелькать образы, ощущения, краски, тени. Для меня любовь не единение душ! Нет! Это творческий эликсир! Как будто в кровь что-то впрыскивают, она течет быстрее, потом становится горячей, а под конец вскипает! Даже когда на дуэли стоишь и ждешь выстрела противника, сердце не так бьется, как в постели!

– Это я виноват! Я! Я ожесточил тебя, превратил в циника! Походя, мельком, не думая о последствиях, соблазнил и бросил.

Прости! – Лаевский упал перед Тучиным на колени. – Прости! Я тогда был влюблен, безумно влюблен! Рвался в Петербург! Боялся, что мне изменяют!

– Костя?"

"– Да, Костя! Костя Ярош! Я тебе рассказывал. Хороший, милый мальчик, но тоже ветреный. Он изменял. Со всеми! Баумгартен, Репетин, Налединский… Костя терзал меня! Боже! Как это было ужасно! Я мучился, не раз пытался расстаться, сказать, что все кончено! Но как увижу его тоненькую-тоненькую, как осинка, фигурку, как улыбнется мне, как хлопнет по плечу: «Что, мол, грустишь, Лаевский!» – и я все забывал, все прощал, готов был ему пальчики на ногах целовать.

Теперь понимаю! То было наваждение! С тобой бывало так? Понимаешь, что губишь себя, а не можешь повернуть назад и лезешь в петлю глубже?

– Нет! Я не влюбляюсь, сколько можно повторять!

– Лишь его смерть спасла меня.