Сказание о Старом Урале

Небось по наказу ворогов нашего хозяина-батюшки в рясу обряжена, чтобы тайно на него донос пронести. Девок мутить вздумала?

Кряхтя, Маремьяна слезла с кресла и просеменила к монашке.

– Не черница ты! Дьяволова пособница.

– Креста на тебе, бабушка, нет, ежели такое молвишь.

– Как креста нет? Какое слово посмела сказать? Вставай передо мной на колени, а то лупить начну.

– Лупи. Перетерплю.

– Ах ты, супротивница!

Маремьяна схватила монашку за апостольник, сорвала с головы. Рассыпались по плечам золотистые шелковые волосы.

Отчаянный крик молодой монахини разбудил Настеньку.

– Чего развозились, милые? Аль не спится?

Маремьяна, погрозив монашке кулаком, залебезила перед Настенькой:

– Прости, голубушка. Вспенила меня эта паскуда своим враньем.

– До утра бы дождалась с битьем-то. Злющая ты, бабушка Маремьяна.

– Не осуждай старуху, Настенька, – наставительно сказала Маремьяна. – Сон плохой глядела, вот и осерчала на приблудшую овцу за ее скрытность да вранье.

– Опять псы воют?

– Воют, Настенька.

Луна и песий сон тревожит. Вот и развылись. Здесь псы, а за околицей – волки.

– По тебе, поди, панихидку и те, и те выпевают, – зло ухмыльнулась Танька.

Маремьяна было набросилась на Таньку, но остановилась, смущенная спокойствием дородной насмешницы.

– Только тронь! Всю скулу набок сверну. Ручка-то у меня гладенька, да увесиста.

– Рук о тебя не опоганю, а вот Самойлычу завтра пожалюсь.

– Что ж, жалься. Только и про тебя можно кое-что Сусанне сказать. Она-то тебя не больно жалует.

Без Самойлыча тебе хвост прижмет.

– Ведьма ты болотная. Оборотень!

– В болотах русалки, а оборотни, чай, в лесу да в поле... Совсем спятила, лешачиха! Отойди, а то дух от тебя смрадный.

– Настенька! Хоть ты урезонь Таньку!

Маремьяна, всхлипывая, вернулась в кресло. Машка подсела к Тане.

– Давай, Танюша, песни петь. Песий вой все равно спать не даст.

Танька погладила Машкины руки.

– И то! Споем вполголоса. Настенька, слушай свою любимую про вьюжицу-метелицу...

3

Акинфий Никитич в эту ночь не спал.

Он дважды ложился в постель, но сон бежал прочь, хотя не было ни особых забот, ни тревожных дум. Не спал просто из-за полной луны. Шторы, правда, задернуты, но луна просочилась в опочивальню к заводчику и привела в гости бессонницу с линялыми глазами.

В лунные ночи Акинфий особенно томился по женской ласке, а Сусанна больше месяца к себе не допускает за то, что отослал в Петербург жадному на подарки Бирону тройку ее серых.