Сказание о Старом Урале

Усадила на лавку против своего кресла и повела разговор, перебирая пальцами горошины четок.

– Спасибо, Семен Иоаникиевич, не погнушался моим зовом, не обидел старицу и пожаловал. Не попусту я тебя потревожила, но о деле моем после скажу. Дай-ка покамест поглядеть на себя. Ведь редкий ты гость на Москве у нас. Без семьи, слыхивала, жизнь коротаешь? Тяжело, поди, одинокому-то? И слова ласкового услышать не от кого, и сказать некому. Ну конечно, всяк человек лучше знает, как ему сподручней. Темна людская жизнь, ох темна! Я вот осьмой десяток на нее смотрю, а не отважусь похвалиться, будто тайны житейские разгадывать научилась.

Узнать мне от тебя понадобилось вот о чем: есть ли в землях твоих женские обители?

– Нету их там, матушка!

– Плохо сие, сын мой! Бабья доля там не больно легка: где же сироте-девице, или обиженной жене, либо горькой вдовице голову преклонить, ежели в страдании или с отчаяния захочет от мира уйти и душу спасти? Думаю вот испросить у тебя землицы под женскую обитель где-нибудь в тишине на Каме-реке.

– Землицы-то не жалко, матушка. Только опасно женскую обитель заводить. Прости мужицкое просторечие мое, только баб у нас мало, любая на виду. Мужиков голодных толпы, иные и на монахинь зарятся.

– Думала и об этом. Милостив господь, не даст в обиду смиренниц-инокинь. Дашь, стало быть, землицы для обители? Ведь на первых порах немного требуется. Поначалу бы пахоты десятин сотню да место благолепное, горнее.

– В этом отказа не встретишь.

– Спасибо и на этом. Стара стала, приустала, не под силу править сей обителью. Уж разуму не хватает мирское с божьим мирить. В схиму собралась. Сам повидал, что в Москве деется.

– Озолоти меня – не согласился бы здесь, на месте брата Якова, и трех годов прожить. Душа простору просит, а руки дела.

Монахиня вздохнула, перекрестилась на образа, показала в окно на кирпичную стену.

– Всякий соблазн и об эти стены колотится. Слишком сия обитель к маковице Руси близка.