Сияние

Она вспомнила об осах, которых Джек оставил под салатницей за порогом черного хода, чтобы они замерзли насмерть.

В сарае на гвоздях висело много снегоступов, и Джек подобрал подходящую пару для каждого, хотя те, что достались Дэнни, были слишком велики. Сам Джек уже скоро с легкостью перемещался на них. Он не пользовался снегоступами с детства, проведенного в Нью-Гэмпшире, но научиться заново не составило для него проблемы. Для Уэнди удовольствие оказалось сомнительным – даже пятнадцати минут ходьбы на этих широких платформах было достаточно, чтобы у нее потом страшно болели мышцы ног и ломило лодыжки.

Но Дэнни новое занятие увлекло, и он прикладывал все усилия, чтобы овладеть навыком. При этом он часто падал, однако Джек говорил, что у него получается все лучше и лучше. Уже к февралю, предсказывал он, Дэнни в два счет обставит собственного отца.

* * *День снова выдался пасмурным, и к полудню пошел снег. По радио обещали еще от восьми до двенадцати дюймов и пели осанну Осадкам – величайшему из божеств, которому поклонялись все горнолыжники Колорадо.

Уэнди, сидевшая в спальне и вязавшая шарф, подумала, что в точности знает, как горнолыжникам следует поступить со всем этим снегом. Точнее, в какое место себе его запихать.

Джек был в подвале. Он спустился туда, чтобы проверить работу топки и котла. Это стало для него обязательным ритуалом с тех пор, как выпал настоящий снег. Убедившись, что с техникой все благополучно, он проходил сквозь арку, вворачивал лампочку в патрон и усаживался на грязный складной стульчик, найденный тут же.

Он просматривал старые записи и документы, постоянно вытирая при этом губы платком. Долгие часы, которые он теперь проводил в полумраке, лишили его лицо даже намека на осенний загар, и когда он сидел, склонившись над пожелтевшими мятыми листками, с неопрятно растрепанными рыжеватыми волосами, падавшими на лоб, вид у него был несколько безумный. Между кипами счетов, накладных и платежных поручений он обнаружил весьма странные вещи. Прямо скажем, наводившие на тревожные мысли. Окровавленную полосу, оторванную от простыни. В буквальном смысле расчлененного плюшевого мишку, казалось, искромсанного ножом. Скомканный листок фиолетовой дамской писчей бумаги, от которого даже десятилетия спустя все еще слабо пахло духами. На листке уже сильно выцветшими синими чернилами было выведено послание, не имевшее конца: Мой дражайший Томми! Я почему-то не в состоянии здесь все ясно обдумать, как можно было на то надеяться.