Шкура

Старушка молча легла, не спросив, как себя чувствует Панкрат. Марфа лежала рядом с ним и гладила по руке, успокаивая его. Галя, закрыв за собой дверь, сощурилась. Степан лежал в постели, накручивая волос на палец.

– А ты чего лежишь? – присев на край кровати, спросила девушка. – Не слышал, что случилось?

– Слышал, – шепотом ответил Степан и тяжело вздохнул.

– И? Забоялся? – Галя легла рядом.

– Нет. Лежу и думаю, как мне все это надоело.

– Что именно?

– Все. Склоки эти, ругань. Почти каждый день какая-то несуразица происходит.

– А ты не заметил?

– Чего?

– Как он к детям относится?

– Не знаю, некогда замечать.

– Жалеет он их. Как своих, как родных… – Галя положила голову на грудь мужа и улыбнулась потолку. – И у меня каждый день спрашивает, как мое здоровье. За дите переживает. Не то, что ты.

– Я тоже переживаю, – строгим тоном заговорил Степан. – Или ты думаешь, что я бесчувственный? А? Думаешь?

– Ничего я не думаю. Степ, а раз тебе тоже тут тяжко, может переберемся в другую хату?

– Тоже? Ты сказала «тоже»? – приподнял голову Степан.

– Да, – разочарованно вздохнула Галя. – Устала я что-то. Столько народу, что не продохнуть.

– Батьку жалко, да и мамку… Поживем – увидим, как там дальше сложится. Авось, построим им отдельный дом…

– Угу, в нашем дворе, чтобы продолжали глаза мозолить.

– Спи, там видно будет. Может, батька уже передумал, только нам ничего не говорит. А что там про деда было?

– Ты о чем?

– Ну я слышал, как деда вспоминали. Дунька сказала, мол, в больнице помер?

– Живой он.

– Как?

– А вот так. Неходячий. Ох… боюсь, Панкрат Федосеевич и его сюда притащит.

Панкрат не спал всю ночь. Душа болела, в сердце ныло, голова гудела. Отец… как же так, отец? А куда мать смотрела? Как позволила тебя покалечить и в белых палатах оставить? Сказала, что умер батька, на местном кладбище похоронен… То-то Иваныч, пьянчужка местный, про батьку ничего путного сказать не смог. Мол, был и нету. По глазам видно, все вокруг лгут.