Школьная бойня

 – Что, хорошо подает нынче народ православный? Хватает денег на прожитье?

– Ой, Лев Иванович, Лев Иванович! – закатил глаза Мишка. – Ну как же тут может на что-то хватать? Каждый божий день цены растут, так что не угонишься. Подают помаленьку. На хлеб да молочко хватает. А что мне еще нужно – нищему да убогому?"

"– Прямо вот только на хлеб и молочко? – усмехнулся Гуров, осматривая старый Мишкин костюм и дырявые стоптанные ботинки, надетые на босу ногу. – Ну а что другим твоим сотоварищам по беде так же туго приходится? Неужели прихожане все как один скареды попадаются, а отцы-священники вам, болезным, не помогают совсем?

– Ну как можно, Лев Иванович! Конечно же попадаются добрые люди.

Лев Иванович шутливо погрозил Лохматому пальцем.

– Ой, Мишка, смотри – заведет тебя твоя слабость когда-нибудь в ад кромешный, и будешь ты чалиться на нарах! Там-то тебе никто и копейки не поднесет, не говоря уж о рюмочке.

– Что вы такое, Лев Иванович, говорите! – делано-испуганным голосом проныл Лохматый. – Я ведь человек Божий, понимаю, что к чему. Молюсь каждый день, чтоб обошла меня чаша сия.

– Вот и молись, – Гуров стал серьезным.

– Так тихо все, Лев Иванович, тихо…

Тут Мишка впал в некую задумчивость, и Гуров заподозрил, что Лохматый где-то в глубинах своей нищенской натуры что-то скрывает. Или, может, и не скрывает, а просто раздумывает, сказать ему, Гурову, или же не сказать о чем-то, что и для него, для Мишки, имеет какую-то выгоду.

– Ну, давай, не стесняйся и выкладывай, что ты там скрываешь, – подбодрил Лохматого полковник, доставая из кармана пятисотенную.

Увидев купюру, Лохматый оживился и, еще раз осмотревшись по сторонам, указал рукой на одного из попрошаек, стоявших у лестницы, ведущей в церковь.

– Видишь, Лев Иванович, того хмыря с седой лохматой шевелюрой и бородой? Это – Беломорканал. Не знаю я, как его по-настоящему кличут. Беломорканал – и все тут.