Шерхан

— Как не умел выбирать цветы, так и не научился до сих пор! — в голосе звучит презрение, а красивый веник, похожий на мой, летит в мусорное ведро возле двери. Я иронично приподнимаю бровь на ее высказывание по поводу цветов, она мне ласково улыбается слегка уставшей улыбкой.

— Ты — это ты! И от тебя даже ромашки для меня окажутся самым лучшим букетом! А эти…пустая формальность.

— Я бы не хотел, чтобы этот человек был рядом с вами! — я беспокоюсь. Реально начинаю осознавать последствия своего интереса и костерю себя за импульсивность.

Что если бы он меня увидел? Он не дурак, два плюс два сложит, тогда Каренины будут под угрозой. И то, что Вера Ивановна с ним знакома, их не спасет от его мести мне.

— Успокойся, Ярослав. Федор не тот человек, который будет вечерами захаживать на чай! Ты идешь? — женщина кивает в сторону зала, я качаю головой. Мысли путались, теперь срочно требовалось все разложить по полочкам и проанализировать полученную информацию. В висках бьется молоточком только одна мысль: Вера Ивановна его знает, значит, знает и что-то личное… а это… А это, черт бы его побрал, слишком заманчиво.

Замечаю, как Валерия незаметно проскальзывает обратно в зал. Через полчаса у нее заканчивается оплаченное время. Не бегу за ней следом. Ее телефон уже с утра забит в моем мобильнике. Адрес проживания тоже знаю. Встречусь с нею потом, без суеты вокруг. Сейчас иду в мужской туалет, где слава богу, никого нет.

Умываюсь холодной водой, смачиваю волосы, потом долго смотрю самому себе в глаза.

Темно-зеленые. Звериные. Сейчас там, в глубине зелени, затаилась месть, которая так долго меня вела по жизни, руководила мною и моими поступками. Она ждала своего звездного часа. Сколько мне потребуется времени, чтобы подползти к Хищнику? Год-два? Я подожду, я ждал слишком долго и какой-то год уже не пугает.

Стук. Глухой стук, словно кто-то ударился головой об перегородку. Оборачиваюсь, прищуриваюсь. Только сейчас замечаю торчащие в одной из кабинок ноги. Выдергиваю из емкости бумажные полотенца, вытираю руки, собираюсь уходить, как дверка кабинки распахивается и из нее вываливается Гриша.

Мать твою!

Подлетаю к нему. Он бледен, зрачки расширены как у штырика. Глаза невольно опускаются на сгибы рук, но рукава его рубашки наглухо застегнуты. Блядь, он мне совсем не нравится. Прикладываю руку к сонной артерии. Пульс просто бешеный, неровный. Надо звать Лену, она медик, она его жена, она должна знать, в конце концов, что происходит.