Шерхан

Никогда я его таким не видела, никогда от него не исходила угроза в мою сторону. Мне всегда казалось, что против нас он и пальца не поднимет. Оказывается, что ошибалась. Или может у него такая защитная реакция?

Если бы он кричал, устраивал истерику, причитал, молился — это поведение было знакомо и многие здесь знали, как успокоить впечатлительных родственников. Но вот когда среди нас находился оборотень, зверь в обличие человека — это жутко."

"Самоуспокоение, привычный запах медикаментов, тиканье приборов, прохлада инструментов — помогли собраться, отстраниться от реальности за дверью.

Лера уже была под наркозом. Бледная, но красивая даже на операционном столе под одноразовой простынкой. Аппарат ктг показывает нам, что внутри нее еще бьется второе сердечко, неровно, с перебоями, но ребенок жив.

Молюсь. Молюсь ради Яра, чтобы все обошлось, чтобы случилось чудо, которое иногда бывает в медицине. Я не верю в эти вещи, но, делая надрез скальпелем, всей душой желала случиться невозможному.

Пусть все останутся живы. Даже имя мальчику будет дано без вариантов: Богдан. Богом данный. Только бы сумел этот маленький человечек выжить, ибо я с ужасом представляла, что будет с Ярославом. Он… просто упадёт в темную пропасть, позволив всем своим внутренним демонам, нечисти вылезти наружу. Я чувствовала, что именно так и случится, если вдруг исход будет не совсем счастливый.

Совсем крошка. Глазами провожаю маленькое тельце, которое передают из рук в руки.

Неонатологи, реаниматологи сразу же столпились возле малыша, делают все необходимые манипуляции, чтобы помочь ребенку выжить. Я на автомате зашиваю Лерин живот, мысленно успокаивая себя тем, что матка целая, она сможет еще пару раз родить, если вдруг…Если вдруг они захотят еще ребенка или двух. Отгоняю плохие мысли, а сердце тревожно сжимается, за спиною обеспокоенный шепот, мне хочется обернуться и посмотреть, что происходит.

Последний стежок, срезаю нитку, позволяю операционной медсестре уже доделать мелочи, типа повязки на живот, снятие проводков аппарата сердцебиения.

— Ну, что? — мне страшно, но я храбро подхожу к Вере Григорьевне, лучшему детскому врачу не только в больнице, но и в городе. Она прикрывает пеленкой ребенка, стягивает маску к подбородку и сочувственно на меня смотрит.

— Ничего. Слишком рано.

— Совсем ничего? Может быть…

— Лен, без может быть. Мои соболезнования родителям. Я так понимаю, ты их знаешь.