Шепот гремучей лощины

Так страшно ему не было даже в тот момент, когда упырь складывал синие губы в трубочку, готовясь к смертельному поцелую. Тогда все было ясно, а сейчас…

А сейчас дверь открылась, и из черного провала башни выступил силуэт. Мужской или женский, Сева не мог разобрать из-за сдавившего грудь ужаса. Доподлинно он знал только одно: в эту самую секунду кто-то выходит из башни, и этот кто-то смертельно опасен, даже если уже мертв. Особенно, если мертв…"

"Если бы Сева был девчонкой, он бы, наверное, зажмурился, но он заставил себя смотреть, а сердце снова биться.

Шаг, еще шаг – и из тьмы под мутный свет луны вышел мужчина. Сева еще не мог разглядеть его лица, но сердце, с таким трудом запущенное, снова стало насмерть.

Мужчина обернулся, подставил бледное лицо луне, как нормальные люди подставляют солнцу, и улыбнулся. В нем не было ничего ненормального. Впрочем, и человеческого в нем тоже ничего не было. Потому что упырю дана лишь человеческая оболочка, чтобы скрывать за ней отсутствие души. И вот этот аристократический жест, которым он достал из нагрудного кармана носовой платок.

И вот это легкое касание платком губ. Во всем этом не было ничего человеческого, потому что Отто фон Клейст никогда не был человеком.

Наверное, он бы что-то заподозрил, почуял бы этим своим не-человеческим чутьем Севино присутствие, если бы не был занят. Он возился с дверью, запирая ее на ключ. А когда запер, еще несколько мгновений стоял, словно бы к чему-то прислушиваясь. В этот момент Сева обрадовался, что сердце его не бьется, потому что, если бы оно билось, упырь бы его услышал.

Он уже и сам не мог понять, каких чувств в нем больше: страха, удивления, ярости, ненависти. Всего было поровну и все это вскипало в нем, грозя в любую секунду вырваться наружу. А ему нельзя, никак нельзя себя выдавать, потому что, где-то в самом центре этого кипящего котла билась одна единственная мысль. Если упырь выжил после взрыва бомбы, значит, и Таня тоже могла!

Фон Клейст еще раз проверил замок и легкой юношеской походкой направился прочь от башни.

Кажется, он даже что-то насвистывал. Или это свистели у Севы в голове невидимые, но уже готовые сорваться предохранители?

Он медленно сполз по стене на землю, задышал открытым ртом, прогоняя серебряных мух перед глазами, сжимая виски, в попытке унять вот это все, что вскипало и рвалось. Ему нужно сосредоточиться. А надежда – сейчас плохой советчик. Лучше не надеяться вовсе! Потому что упырь – это не человек. Не-живое умереть не может.