Шепот гремучей лощины

Он бы стал хорошим рабом – сильным, послушным, голодным. Я бы посадил его на цепь у входа в твои покои, чтобы он охранял тебя, чтобы служил вечным укором…

– Ненавижу… – Она больше не кричала, она рвала на себе волосы. Прядь за прядью. Боль физическая заглушала боль душевную. Хоть на время…

– Миленькая… – Голос нянюшки снаружи – не у нее в голове. В голосе этом отчаяние и беспомощность.

– Ненавижу!

– Я больше не чувствую нашей с ним связи. Что ты сделала, Габриэла? Ты убила своего мужчину?

– Это ты его убил! – Если прочертить ногтем кровавую борозду на щеке, боль становится сильнее, а мысли перестают биться о кости черепа.

– А ты сходишь с ума, моя прекрасная Габриэла. Моя безумная Габриэла. Я чувствую это.

Да, она тоже чувствует. Слишком долго ее разум сидел на цепи, слишком долго не видел света. И сейчас, когда невидимые ледяные пальцы перелистывают ее воспоминания, словно стопку старых журналов, собственное грядущее безумие кажется ей неотвратимым. Ее доченька, синеглазая девочка из воздушного замка, дала ей отсрочку, позволила продержаться, дождаться их встречи.

– Обойдемся без сантиментов! – Голос больше не в ее голове, а за ее спиной. И фон Клейст за ее спиной. Насмешливый, надменный, с головы до ног залитый кровью. – Без сантиментов и белокаменной башни. Отдай мне ребенка, старуха!

– Не приближайся! – Голос нянюшки загремел, и сама она сделалась вдруг высокой, высокой и грозной.

– Ловко. – Фон Клейст хохотнул, вытер лицо тылом руки. – Я слышал про колдунов, но никогда не встречался лично. Что это? Гипноз? Какие еще ярморочные трюки ты мне покажешь, старуха?

Высокая фигура, в которой уже не узнать человека, замахнулась, осиновый кол со свистом пролетел мимо фон Клейста. Тот снова хохотнул.

– И где твои силы, ведьма? На что еще ты способна? Ради чего? Скажи мне, старая, зачем рисковать своей жизнью ради жизни той, которая уже и так на краю пропасти? Отдай мне ребенка!

Он говорил и медленно приближался.