Шепот гремучей лощины

А может и заподозрила, он же рылся у нее в голове… Или в воспоминаниях. Мерзких, пугающих воспоминаниях. – Я – хорошо. – Сначала ответила, а потом уже удивилась тому, что сказала. Или тому, что голова больше не болит? Нет, голова еще болит, но уже не так сильно. Гадюка снова свернулась в тугой клубок, затаилась. – Позвольте, я проверю ваши повязки?

– Валяй! – Ему и самому было интересно, что там с ним стало.

Разглядеть ничего толком не получилось, но состояние повязок Лидию устроило. Зато получилось узнать, что доктор вытащил из него двенадцать пуль, что он невероятный счастливчик, потому что ни одна пуля не задела жизненно важных органов.

"Додумать эту мысль Григорий не успел, тихонько скрипнула дверь, и в избу вошел Митяй. Он замер на пороге, подслеповато щурясь. Некогда рыжие, как морковка, волосы, были пугающе белыми. И выглядел пацан смертельно усталым. Однако в усталости этой не было ничего фатального.

– Батя… – Митяй рванул с места, и его и без того не слишком расторопное сердце перестало биться от страха. Если к собственному сыну он почувствует то же самое, что к Лидии, то впору искать осиновый кол. Потому что нельзя ему оставаться вот такой… нежитью. – Батя, очнулся?!

От Митяя пахло полынной горечью. Теперь Григорий понимал, что горечь – это всегда спутница боли и страха. А с медово-цветочным он разберется потом, когда встанет на ноги.

– Очнулся. – У него даже вышло растянуть губы в улыбке. – Вот Лидия Сергеевна говорит, вы с Севой меня аж от самого Видово волокли. А девочка – это кто? – Подумалось, что Танюшка. Пусть бы Танюшка!

– Это Соня. Из Гремучего ручья, – сказал Митяй, вглядываясь в его лицо. – Мы ее тоже вроде как от немцев отбили. Батя, ты как? Что ты чувствуешь?

Он чувствовал себя голодной упыриной, но привычно уже соврал:

– Терпимо, сына. Вот только Лидия Сергеевна мне все время жалеет воды.

– Жалеете?! – На Лидию Митяй глянул едва ли не с ненавистью, и теперь уже сам Григорий пожалел, что так неудачно пошутил.

– Ему нельзя пока пить, – Лидия пыталась оправдываться, но вид у нее был растерянный, словно бы она прямо сейчас проводила какую-то внутреннюю ревизию. – Это опасно.

– Хорошо, – сказал Митяй очень серьезно. – Если опасно, то не давайте. Батя, ты же потерпишь?

– Потерплю.

Конечно потерпит, он и не такое терпит, если уж на то пошло.