Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Полночь

– Хорошо, мам, я пойду. Ты вспомнила?

– Нет пока… – Счастье Сэль сто́ит ночного страха, но врать нельзя, надо вспоминать, оно и вправду важно. – Ты разобрала, что я кричала?

– Ты звала Циллу.

– Значит, Циллу… – Имя сорвало забвение, как присохшие к ране бинты. Хлынула память, страшная, черная, неостановимая.

– Да, так и было. Звала.

Бежала, рвалась к тонущей дочке, только было это не во сне, на самом деле это было! Что там с графиней Савиньяк, кто ее знает, а малышки теперь нет. Нигде. Маленький выходец больше не станет корчить рожи и топать ногой, требуя своего короля.

– Мама, только не плачь! Если так… Не вспоминай, забудь!

– Теперь уже не забыть. Сэль, утром ты расскажешь Савиньяку, что… в Олларии вчера умерла Цилла и там теперь беда.

2

За завтраком Вольфганг-Иоганн объявил, что на встречу с Хайнрихом не едет. Прикончив очередной ломоть пирога с кабаньим окороком, сыром и рыжиками, маркграф осушил кружку своего любимого темного и с очевидным удовлетворением провозгласил:

– Хорошо, что до варита при всей его тупости дошло, что Излом нельзя нагружать еще и войной, но всему есть предел, и моему терпению тоже.

Лионель немного посомневался, вынудив союзника повторить доводы, и уступил. Тащить маркграфа с собой в планы маршала не входило. Главным образом потому, что при встрече агма с варитом дурнем рисковал показаться отнюдь не варит.

– Я внес изменения в ор-гаролисскую главу. – Мысли сотрапезника уже вернулись к главному труду его жизни. – Война мало чем отличается от охоты, а что скажут об охотнике, взявшем на рогатину кабана и объявившем его зайцем?

– Мне подобные охотники не попадались. – Вольфганг-Иоганн шутил, и Ли улыбнулся, как улыбнулся бы и в любой другой день. Из Бергмарк ни матери, ни Олларии не помочь, значит, думать о них не надо, и тем более вон из головы Рокэ! До конца войны или до встречи с матерью, если они все же встретятся… Что важно, что по-настоящему важно, так это Рудольф.

Савиньяк с должным вниманием выслушал свои вчерашние советы, за ночь превратившиеся в озарившие маркграфа мысли; теперь можно было ехать, не опасаясь хотя бы за Агмштадт.