Сердце Пандоры

Радует только то, что на этой машине Адам ездит только с водителем.

Доминик засыпает глубоко за полночь, около двух. От усталости едва стою на ногах, но я даже рада, ведь только поэтому в моей голове достаточное количество ваты, и я не в состоянии переваривать мысли о том, где в это время может быть мой муж. С кем «сбрасывает напряжение»?

Я потихоньку забираюсь в угол комнаты, прижимаюсь лбом к коленям и закрываю голову руками. Защитная поза, почти как эмбрион. Кажется, в психологии для моего теперешнего состояния есть целый научный термин, но я все равно не могу его вспомнить.

Еще пытаюсь ему сопротивляться, но это так же бесполезно, как форсировать горную реку против течения: шаг вперед, два назад — и голыми нервами по острым камням, оставляя после себя рванье души.

Это ревность.

Теперь я знаю, что у настоящей ревности вкус инъекции для смертельной казни приговоренного.

У нее нет ничего общего с тем, что я чувствовала, когда увидела Глеба с его «денежным мешком».

Это настолько разные чувства, что сравнивать их так же нелепо, как пытаться найти сходство между стекляшкой и бриллиантом: одинаковая форма, но совершенно разное содержания. Тогда меня разъедала злость. Возможно, обида, что мной так подло пренебрегли. Тогда я смогла уйти, даже если думала, что разлука выест меня чайной ложкой.

Сейчас во мне боль и отчаяние во всех их уродливых формах. Я как будто избита до полусмерти и дышу собственной кровью, потому что где-то в ней есть крохотные пузырьки воздуха.

Я рассыпаюсь на собственных глазах, как сложная химическая формула, в которой внезапно пропали все цепочки, и шестиугольники валяться вниз, словно бусины с порванной нитки.

Я знаю, что люблю его. Любовь не осеняет внезапно, как гром среди ясного неба. Я просто отыскала внутри себя это чувство, как клад: оно всегда там было. Моя любовь не похожа не пушистое плюшевое сердце, и над ней не порхают бабочки.

У моей любви цвет артериальной крови и отравленные шипы.

И она — единственное настоящее, что есть внутри меня.

Глава двадцать пятая: Адам

Полина калачиком свернулась в углу детской.

Я даже не сразу ее замечаю, когда в третьем часу ночи возвращаюсь домой совершенно трезвый, измотанный идиотскими мыслями, одна тупее другой, и с твердым намерением что-то сделать в нашими жизнями, пока все не стало слишком сложно.