Сердце Пандоры

Довести Адама до точки невозврата? Увидеть, что скрывается за его персональным горизонтом событий? Очевидно, что мне не перейти это минное поле, даже если я точно знаю все опасные координаты.

Он все-таки поднимает голову, нарочно поворачивается так, чтобы я увидела алый отпечаток на щеке. Втягиваю губы в рот, до вкуса соли на языке прикусываю изнутри зубами, чтобы не сказать, как ему идет цвет моей злости.

И Адам взрывается.

Я едва успеваю отметить, как сморщивается его переносица, как брови толкают друг друга над ставшими похожими на черные трещины глазами.

— Может, блядь, я хуевый муж! — Его злость лупит меня, словно боксерскую грушу, и что бы я ни делала — каждый удар попадает точно в цель. — Но я заслуживаю хотя бы уважения!

Он припечатывает стену где-то у меня над головой, но я все-таки сдерживаюсь и даже не закрываю глаза.

Просто не могу.

Потому что пока он орет, я словно умалишенная мечтаю только о том, как эти темно-вишневые губы снова будут у меня между ног. И нет ни единого повода игнорировать эту потребность.

— С кем ты была, Полина?!

— Еще, — как ненормальная прошу я, и юлой, на месте, подставляю ему спину, вскрикивая от боли в плече, потому что моя рука до сих пор надежно зафиксирована его пальцами. — Молния на спине.

— Да на хер!

Треск ткани ласкает слух, обрывки немощно хватаются за кожу, но я веду плечами и наряд от «Диор» превращается в бесполезную рвань.

Я чувствую горячий лоб Адама сзади на шее, слышу скрип челюсти, и еще один удар: плашмя, ладонью, звонко и хлестко.

— С кем ты была?! — Его ногти у меня на спине: дрожащие пальцы царапают кожу болезненно приятно, и я отвечаю тем же: завожу руку ему за голову, притягиваю к себе и сгребаю в охапку черные пряди. Адам шипит, вдавливает меня животом в дверную коробку. — Блядь, Полина, скажи!..

— Ни с кем, — бесхитростно отвечаю я. — Спасалась от тебя.

Он шумно втягивает воздух через нос.

— Спаслась?

Не сразу, но мне удается повернуться к нему лицом, и то, что я вижу, бросает ядовито-сладкую дрожь по всему телу.

Он прекрасен в свой чистой, как настоящий абсент, злости. Впервые — весь, как на ладони. Без масок, без саркофага, в котором — я знаю — каждый день — ядерный взрыв. Он прекраснее всех мужчин, которых я знаю, и которых когда-нибудь узнаю. Извращенная потребность завершить образ заставляет оставить на нем метку своей собственности: с нажимом вдавливаю ногти ему в грудь, жестко веду до самого живота, до длинного шрама около пупка, пока Адам вскипает с новой силой.