Семеро Тайных

В металлической пластине, что заменяла здесь зеркало, он увидел свое отражение: могучий молодой мужик, взъерошенный, полный ярости, растущей злобы, уже готовый обрушиться на соседей только потому, что те вдруг когда-нибудь могут захотеть напасть на его земли, увести его скот, насиловать его женщин! Которых может насиловать он сам, как князь, властелин этих земель, сел, лесов, двух озер, шести мостов!

Насиловать по праву сильного, который даст потомство более сильное и здоровое, чем все эти слабые людишки...

— Черт, — сказал он вслух, — опять.

Он закрыл ладонями уши, ноги с неохотой понесли от окна. Чувство было такое, что отказывается от большого и сытного ужина, от сеновала с теплыми и сочными девками, а то, ради чего отказывается, то ли будет, то ли будет что-то такое...

«Трус я подлый, — подумал он с раскаянием. — Всего боюсь, но из этого всего нет страшнее откровенного разговора с женщиной. Мужчине дать в лоб могу, мозгами раскинет на полдвора, но как объяснить этой молодой и ослепительно красивой, что не хочу в князья, что чего-то бы такого.

Бедная девушка тут же в слезах напрыгнет на зеркало, что же в ней такого, ведь даже на уродинах женятся, неужто она такое страшилище, но кони ж не пугаются, да и люди говорят, что не страхолюдина, не могут же все врать!

Он распахнул двери в сени. Молодая девка с готовностью вскочила, мощно колыхнула спелыми грудями.

— Что изволишь, господин?

Голос был игривый, глазки стреляли по сторонам, не слышат ли, успеют ли, Олег посмотрел бараньим взором, велел:

— Ну-ка, принеси мою волчовку.

Девка от удивления распахнула рот так, что он мог рассмотреть под нею половицы. Даже отшатнулась:

— Это... какую?

— Мою, — повторил он раздельно. — В которой я пришел. Из волчьей шкуры. Не этих серых... что как зайцы шныряют по полям, овец режут, а из шкуры настоящего волка...

Она разевала рот как рыба на берегу. Глаза от удивления вылезали из пещер.

— Но княжна велела... На тебе, витязь, лучшая одежка во всем княжестве! Лучшие девки-золотошвейки трудились, очи при лучине портили, старались!

— Верю, — сказал он терпеливо.

Она опасливо попятилась, витязь явно сердился, хотя непонятно за что. Попробовала объяснить:

— Теперь негоже в этой поганой шкуре на людях-то!.. Ведь встречают по одежке. Кто силен да умен, кто видит? А одежду издали видно. Эта сияет так, что как бы вороны не сперли. Только золотое да красное!

— Это дурак красному рад, — буркнул он.