Семеро Тайных

Я думал, общность душ, интересов... Разве колдуну интересно с поселянкой? Не о чем поговорить, подумать, поломать головы...

Старик горько рассмеялся:"

"— Какой ты все еще ребенок!.. Любой колдун — это всего лишь человек, который умеет приводить в движение силы, неподвластные поселянину. Или королю, не важно. Король — это тот же поселянин, которому подчиняются, кроме жены и детей, еще и другие люди. А в остальном это тот же человек, который страшится умной женщины, ибо та сразу раскусит его бахвальство, увидит его истинную цену.

А поселянка любую глупость выслушает с раскрытым ртом и все время будет повторять восторженно: «Какой ты умный!» Так что колдуны общаться не станут. Они такие же... да, я тоже таков.

Олег пробормотал подавленно:

— Это мне кажется... странным.

Старик грустно улыбнулся:

— Я уже сказал, самые лучшие мужья — это поселяне. А лучшие жены — селянки. У них мирный, спокойный характер, как у коров, которых они пасут. Горожане и то сварливее.

.. А уж у колдунов вовсе горячий характер! Но так и должно быть, иначе бы не стали колдунами. Но если поселянин всего лишь обругает жену за неплотно притворенную дверь, то ссора между колдунами... да-да, из-за той же плохо прикрытой двери... мол, в спину дует, может вызвать гром среди ясного неба, падеж скота на соседних улицах, а то и поджечь дом...

Он умолк, в выцветших от старости глазах были грусть и сожаление о потерянном в молодости.

— Да, — согласился Олег нехотя, — да, нам лучше быть осторожнее.

..

После паузы старик сказал тихо:

— Подумай. Ты отказываешься от человеческих радостей. Ну, их так называют, хотя на самом деле это вообще-то чисто скотские радости... ну, радость от обильной еды, от семейной жизни, выращивания птенцов... это любое животное делает. Однако это настолько мощные радости, что даже маги иной раз... Конечно, ты будешь общаться с женщинами, и потомства у тебя может быть больше, чем у любого царя с его сотнями жен.

.. но будешь ли ты сам знать в своих странствиях о твоем семени, что взошло?

Он говорил и говорил, слова журчали как вода слабого ручейка. Олег стискивал челюсти, терпеливо ждал, когда же старик выговорится. Тот не знает всей мощи снедающего его желания как раз подавить эти так называемые чисто человеческие радости, чтобы приобщиться к более высоким радостям, недоступным простым поселянам, а доступным... наверное, доступным мудрецам и богам.