Мы не твои

Утром я попрошу Самада отвезти меня к номеру брата, зайду к нему, скажу, что… что мне хочется еще немного побыть тут. Что я чувствую себя тут лучше и вообще, может мне есть смысл обратиться к местным медикам, вдруг они как-то смогут мне помочь?

Я знаю, брат не отказал бы мне.

Маме тоже можно остаться тут. Надя рассказывает, что по утрам моя мама ходит гулять с Сыном Тама и няней. Говорит, что мама посвежела, похорошела даже, признавалась ей, что чувствует себя лучше.

Мама заходила ко мне, спрашивала у Нади — как я, и мне кажется, поняла, что мы теперь не просто пациент и сиделка.

Не знаю, нравится ли маме то, что я теперь не одинок, и что моей девушкой стала именно Надежда. Я помню тогда, еще в той, прошлой нашей, счастливой семейной жизни мама любила повторять, что сначала женит Тамерлана, а потом и мне найдет самую красивую и покладистую невесту. На что я всегда отвечал, что лучше останусь холостым, чем доверю моей маме выбор.

Потом Тамерлана женили, не без моей помощи. Что из этого вышло — все знают.

Вышло, что Там несчастен, растит чужого сына, а теперь еще, оказывается, у него есть родная дочь, но он никогда не сможет быть рядом.

Брат пока ничего не сообщил матери об этом, и я тоже не буду говорить.

Вспоминаю о том, как рассказывал мне Тамерлан о дочери Светлячка, и…

Моя мечта остаться на Кипре рассыпается, как карточный домик.

Я не могу просить у брата разрешения остаться тут.

Потому что сам Тамерлан не может остаться.

Я знаю, он не останется. Это точно.

И мы должны уехать.

И вообще…

Имею ли я право на моего Воробушка, если его Светлячок…

Усмехаюсь горько.

Воробушек, Светлячок… Почему мы с братом именно так называем наших любимых? Не по имени. Придумываем такие забавные прозвища. Впрочем, Воробушка не я придумал.

Я помню, что в тот момент был дико зол. Не на неё. На весь мир. Вообще. Не мог остановить ярость, сжигающую меня.

Это огонь с моего горящего тела смогли сбить довольно быстро, и серьезных ожогов у меня не так много осталось.

А вот потушить гнев, злость, бессилие, ярость — не могли. Долго.

Никто не мог.

Даже Там, брат, который все-таки выжил, хотя я думал — не выкарабкается.