На одном дыхании!

А вы картошку хотите?

– Не хочу!

– Марк Анатольевич, – начала Варя, переводя перепуганные глаза с одного на другую, – Глафира Сергеевна, наверное, чего-то не поняла…

И Волошин, и Глафира разом повернулись и уставились на нее. Варя попятилась и плюхнулась на ковровый диван, оказавшийся очень жестким.

Папа был прав, пронеслось у нее в голове. Это волки, и сейчас они меня сожрут.

– Вы забрали эти чертовы документы из сейфа, Глафира?! – спросил Волошин.

– Нет.

– А Разлогов? Его вы убили?!

Тут словно гром грянул за окнами замка, но оказалось, что не гром.

Глафира засмеялась. Лучше бы она не смеялась!..

– Вы ведь все время врете! – скалясь, продолжал Волошин. – Вы всю жизнь врали Разлогову. Врали и изменяли ему у всех на глазах. Только раньше вы выбирали начальников, а теперь перешли на подчиненных. – Он кивнул в сторону Дэна. – Мельчаете, Глафира Сергеевна!

Но она услышала только то, что ей было важно.

– Я врала? – спросила Глафира и подошла поближе. – Я не врала! Что такое вы говорите?!

– Правду. Вот сейчас говорю правду! Вы женили его на себе, хотя отлично знали, что он любит Марину и всегда будет любить! Что вам от него было нужно? Деньги? Маленькие радости, вроде этого дома? Заскучали на своей кафедре? Надоело зарплату получать восемь тысяч двести тридцать рублей?! И тут Разлогов, у которого случилось какое-то… непонимание с женой! С его настоящей женой! Вы вцепились в него мертвой хваткой, да, Глафира Сергеевна?! Он и опомниться не успел, как вы уже стали законной супругой со всеми вытекающими последствиями! И вы зажили весело.

– Марк, – перебила его Глафира, – вот черт возьми!.. Вы же ничего не знаете! Вы же всю эту историю… душещипательную… придумали! Или это Разлогов вам так рассказал?

– Ничего он мне не рассказывал! Только у меня есть глаза, Глафира Сергеевна! Я знаю его сто лет.

– Это он меня замучил!

– Потом вы нашли какого-то светского хлыща и пустились во все тяжкие…

– Разлогов первый начал! – Выговорив это вслух, ну что Разлогов первый начал, Глафира с ужасом поняла, что сейчас зарыдает, а рыдать было никак нельзя.