На одном дыхании!

 – Отстань ты от меня, Христа ради…

Глафира представила себе беременную женщину на полу, в крови и рвоте.

– Вот тебе и вся конституция, – заключила бабка. – Родила до срока, мальчика, убогенького. Семь лет, какой бы парнище мог быть, кабы не пес этот поганый!

– Он… часто ее бил?

– Да ить как сказать… Сама не видела, врать не стану. А как забеременела она, так синяки и стали появляться. По лицу-то не бил, она же актриса, все бы увидали! Но так я ж с ней, с голубушкой, день и ночь. И в ванну ее сажаю, и ножки вытираю, и одеваю-обуваю! От меня-то не скроисси, что мне лицо! Видать, шибко он ребенка не хотел, вот и стал поколачивать.

– Этого не может быть, – сказала Глафира, с ужасом чувствуя, что верит, верит всему!

– И-и, девка!.. В жизни всякое может быть! Только вот за что такому псу поганому такая лебедь белая достается, вот ить и спросить не у кого, окромя Господа нашего, Отца небесного. И жди ответа – не дождешься…

– А потом? Потом что было?"

"– А ничего и не было. Родила она до срока, пес тот в больницу и носа не показал.

– А где он… сейчас?

– Пес твой в геенне огненной, – опять рассердилась старуха, – а Володечка в интернате для слабоумных. Марина, голубушка, то и дело к нему в Смоленск ездит.

– Патологический случай, – машинально сказала Глафира.

– Во-во. Он и есть.

– А вы?

– Чего я?

– Вы ездите… к мальчику?

– И-и, девка! Как тебя?! Глаша, что ли? Я, Глаша, если его увижу, так из меня сразу и дух вон! Да и Мариночка запретила. Никто, говорит, не смей! Я, говорит, одна за ним ответственная.

Старуха помолчала, пожевала губами.

– И такая силища в ней женская, – сказала она с тоской, – такая душевность да твердость! И вот поди ж ты… Опереться не на кого… А тута ты приперлась! – Бабка рассвирепела и даже полотенцем замахнулась.

Огонь в камине почти погас, Глафире было холодно в разлоговском пиджаке, напяленном на лифчик, и ноги в мокрых носках, которые она так и не сняла, совсем заледенели.