Рыжее братство. Трилогия (СИ)

Вот Милица опять ревет, теперь уж от облегчения, Дармон успокаивается, Сарот радрадешенек – такое важное колдовство лицезрел, да и мои «мареты» довольны: дело сделано!

– Выходит, что так! – властно ответила я опечителю и, не дожидаясь загрузки благодарностями и очередной порции уважительных посылов по матушке, поспешно выскользнула из домика.

Хорошо, когда удается наскоро разрулить проблему. На дворе еще даже не темно, летние сумерки (если не на юге, конечно!) посветлей иного зимнего дня бывают. У сарая, где спал под неусыпным надзором дровяного чурбака Векша, теперь ошивался живой парень, то ли охранник, отлучавшийся по делам, то ли приятель, зашедший проведать узника.

Ага! Храп стих. Из сараюшки донесся густой, хоть на булку мажь, странно растерянный мужской голос. Очнувшийся Векша выпытывал подробности своего злоключения, но сбежать не пытался.

Парень сам знал немного, поэтому пробормотал в ответ на расспросы:

– Ты погоди, Дармон во всем разберется, он магеву в помощь позвал!

– Уже разобрались, – с апломбом заявила я сторожу.

 – Отпирай! Своей смертью Салида померла: спьяну поскользнулась на лепешке, башкой о табурет долбанулась, тут ей конец и пришел.

– Ага, сейчас, – сообразил вихрастый, малость туповатый с виду белобрысый парень и откинул чурбачок, выпуская на свободу крепко сбитого, крупного, ширкоплечего мужика, заросшего черным волосом так густо, что все старания Дармона отрастить бороду казались жалкими попытками юнца выдать свои три козлиных волоска за взрослую растительность.

Лицо у Векши оказалось мрачноватое, но без налета жесткости, так, бывает, выглядят замкнутые, испытывающие неловкость в общении люди, привыкшие больше делать, чем говорить."

"– В ножки магеве Осе тебе, Векша, поклониться надобно! Кабы не волшба ее, тебя бы убивцем супружницы сочли и из Котловищ навеки изгнали, – наставительно заметил опечитель.

Как только пришел черед общаться с односельчанином, Дармон мгновенно преобразился, голос обрел покровительственные интонации.

От робости и заискивающего придыхания не осталось и следа.

– Да разве ж я когда руку на нее поднимал? – Монументальные плечи Векши, вышедшего из сарайчика (как он, кстати, вообще туда помещался, эдакий бугай?), заходили ходуном. Впрочем, двигался охотник на удивление плавно и мягко, будто все время опасался чегонибудь растоптать или задеть. – Как же она так, пышечка моя! – Здоровенной кувалдой кулака мужик утер заблестевшие глаза.