Реки не замерзают

Но верно хранит и, чуть что,

все припомнит — этого так просто не выколотишь…

Чуть позже к

отцу Прохору приехали какие-то люди, и он ушел в храм, а Анна, вдруг вспомнив,

спросила у Нины Григорьевны:

— А что это за

старик у вас такой? Все допытывался, кто я, да что, чуть прочь не прогнал.

— Старик? —

Нина Григорьевна на мгновение вскинула вверх брови и тут же улыбнулась. — А,

Маркел Афиногенович. Ты не обращай внимание, он поначалу ко всем незнакомым

так. Изломанной судьбы человек. Года полтора уж у нас.

Ему и сорока то нет еще.

— Как? —

удивилась Анна. — Я подумала за шестьдесят ему, не меньше.

— Я ж говорю,

изломанной судьбы человек, — повторила Нина Григорьевна, — такое пережил, что

не приведи Господь. Фронтовик он, командовал на войне взводом разведки. Чего уж

там у него было, я точно не знаю, но фашистов он много положил. И стрелял их, и

резал, и душил. Все хотел боль свою сердечную заглушить: жена у него с сыном от

бомбежки немецкой погибли.

человек, так ожесточился, что уж словно зверь какой сделался. Войне конец, а у

него внутри все еще взрывы, да стрельба, все крови душа просит. Метался он

после войны и туда и сюда — нигде покоя нет. Все искал чего-то, да только все

растерял, и себя самого в том числе. Так вот, оказался он однажды на вокзале во

Пскове: с поезда его какого-то ссадили. Несколько дней не ел ничего — грязный,

оборванный, одичалый.

тетку свою престарелую навещал, шел с вокзала на автобусную станцию и как раз

попался на глаза Маркелу. Батюшка рассказывал, что подошел вдруг к нему дикого

вида оборванец и спрашивает: что, мол, ты за человек? куда идешь? Батюшка:

прохожий, мол, я, домой возвращаюсь. А мужик ему: возьми меня с собой. Батюшка,

догадавшись, что бедняга не совсем в своем уме, стал его ласково утешать, да

возьми и скажи, что, священнослужитель, мол, я, сам от чужого милосердия живу,

куда, мол, мне еще кого-то прокормить? Мужик, как услышал, что перед ним

священник, упал на четвереньки и давай лаять, как настоящий пес, только что не

укусил.

Струхнул, конечно, какие, мол, мои силы, подумал и заспешил. А Маркел за ним:

до самой автостанции так на четвереньках и бежал.