Пусть любить тебя будет больно

Я вспыхнула, но на газ надавила.

– Вот, приближаетесь еще, и сразу влево. Сейчас!

Я крутанула, и нас немного занесло. Руслан наклонился, схватился за руль и выровнял машину. У меня дух захватило. Адреналин зашкаливал, но не от скорости, а от того, что он так близко. Его запах обволакивал меня, мышцы на его плече напряглись. Он управлял машиной вместе со мной. Потом убрал руку и закурил.

– Давайте, обгоните этого старого пня, крадется куда-то. Смелее.

Я обогнала старенький «Фиат» и вернулась влево.

– Да что же вы в руль так вцепились? Погнете.

Я засмеялась, и он вместе со мной.

– Расслабьтесь, под вами зверь. Пусть другие вас боятся.

Рассмеялась сама себе, и снова взгляд затуманился. За окнами все оживает, меняется. Словно жизнь с чистого листа начинается. У меня раньше всегда было именно такое ощущение – весной можно что-то начинать сначала.

Это первая весна без него. И ничего уже не начать сначала, только возвращаться назад и проживать прошлое снова и снова. Отсчитывая дни с того момента, когда увидела его в последний раз и до того, как увижу снова… И увижу ли.

Сейчас это все напоминало затяжной кошмар, который закончился, но после него остался непроходящий осадок. Последствия, которые так трудно исправить, даже невозможно.

В те ужасные дни я из больницы почти не выходила. Возможно, именно это и спасало от отчаяния. Я всю себя отдавала детям. Словно замаливала свою вину и каждую секунду просила прощения за то, что оставила там одних и благодарила Бога за то, что они вернулись ко мне живыми и невредимыми.

Ваня почти оправился от стресса. Он справился намного лучше дочери. Возможно, будут последствия, но меня уверяли, что, скорее всего, для него это пройдет легко и безболезненно. У Руси наблюдалось сильное истощение, как физическое, так и нервное, довольно долго. Она ничего не ела, я ее с ложечки отпаивала только бульонами и супчиками. Снотворное, которым ее пичкали эти нелюди, вызвало привыкание, и несколько ночей она не спала, а истерически кричала, и я на руках ее по больничным коридорам носила.

"Песни ей пою, а по щекам слезы катятся. Страшно так, что могла их обоих потерять. Страшно до паники. Лучше трижды умереть самой, чем испугаться за жизнь собственного ребенка. В такие моменты превращаешься в животное, которое дышит только инстинктивной потребностью защитить свое дитя даже ценой чьей-то жизни. Я могла тогда пожертвовать всем ради них. Могла убить, украсть, продать себя и всех и каждого.