Эра милосердия

Один лишь Михал Михалыч держался с Жегловым как-то отчуждённо, сталкиваясь с ним на кухне или в коридоре, бормотал:

— …Люди, которые повстречали меня на своём пути…

Или что-нибудь совсем малопонятное:

— …К звёздам идут через тернии, но не мимо них…

Наверное, придумывал свои малоформатные шутки. Всем же остальным соседям Жеглов был по душе. Не было в нём зазнайства или какого-то особого воображения о себе — так и объясняли мне соседи о моём приятеле, и мне нравилось, что всё так вышло.

А двадцать первого числа, собираясь утром на работу, Жеглов сказал:

— Ну, Володя, сегодня дела надо кончить пораньше…

— Почему? — удивился я, хотя и не возражал кончить дела пораньше.

— Сегодня «день чекиста» — получка. А для тебя она в МУРе первая, вот мы и обмоем тебя по всем правилам…

Но закончить в этот день дела пораньше нам не удалось, и обмыть мою первую зарплату мы тоже не смогли, потому что, собственно говоря, и не получили её. Тогда я даже не представлял, какое значение для всей моей жизни будет иметь этот пасмурный сентябрьский день, и уж тем паче не подозревал, какое он окажет влияние на наши взаимоотношения с Жегловым.

И произошло всё потому, что убили в тот день Ларису Груздеву. Вернее, убили её накануне, а нам только сообщили в этот день, и эксперт так и сказал:

— Смерть наступила часов восемнадцать-двадцать назад, то есть ещё вчера вечером.

Когда мы вошли в комнату, то через плечо Жеглова я увидел лежащее на полу женское тело, и лежало оно неестественно прямо, вытянувшись, ногами к двери, а головы мне было не видать, голова, как в детских прятках, была под стулом, и одной рукой убитая держалась за ножку стула.

"Глухо охнула у меня над ухом, зашлась криком девушка — сестра убитой. «Надя», — сказала она, протягивая Жеглову ладошку пять минут назад, когда мы поднялись уже по лестнице, чтобы вскрыть дверь, из-за которой со вчерашнего дня никто не откликался. Надя оттолкнула меня, рванулась в комнату, но Жеглов уже схватил её за руку:

— Нечего, нечего вам там делать сейчас! — И, даже не обернувшись, крикнул: — Гриша, побудь с женщиной на кухне!.

А та враз обессилела, обмякла и без сопротивления дала фотографу отвести себя на кухню. Ослабевшие ноги не держали её, и она слепо, не глядя, осела на стул, и крик её стих, и только булькающие судорожные рыдания раздавались сейчас в пустой и безмолвной квартире.

Из её объяснений на лестнице я понял, что Надя живёт с матерью, а здесь квартира её сестры Ларисы и они договорились созвониться.