Эра милосердия

Здесь он не мог, никак не должен был уйти от нас — там впереди были милицейские посты, они должны перекрыть трассу… На повороте я ударился головой о стенку, и кровь снова сильно засочилась по лицу, я утирался рукавом и почему-то вспомнил о брошенном в «Савое» плаще — в кармане был платок и завёрнутый в газету довольно большой кус хлеба…

Копырин резко затормозил, крутанул налево руль и сразу же отпустил тормоз — задок автобуса мгновенно забросило вперёд, машина повернулась почти перпендикулярно, прыгнула в глубокий чёрный провал подворотни, и я подумал, что это, наверное, один из хитрых копыринских проходных дворов.

— Вон он!.. Вон он, гад!.. — закричал Пасюк, показывая быстро удаляющуюся в сумрак тень — «студер» снова был почти рядом и мчался к улице Куйбышева.

— Глеб Егорыч, ещё немного — и баллоны мои не сдюжат, — сказал Копырин.

— Давай, давай, отец! Не время…

— В Зарядье он, сука, рвётся. Там есть где притыриться…

— Отсеки его! Давай налево…

— Нельзя! Он себе на набережную ход оставит — мне его там не прищучить…

На спуске к улице Разина мы почти настигли «студер», повисли прямо на его хвосте. И тут откуда-то появилась эта треклятая «эмка» — откуда, из какого двора она вынырнула, чёрт её знает, но она словно из-под земли выросла между нашим капотом и железным задним бортом «студера»! Пасюк сердито бормотал что-то в усы, скрипел зубами и матерился Жеглов, дёргая поводок сирены, которая заклинила в самый нужный момент, а Копырин врубил весь свет, нажал и не отпускал свою бибикалку, и она гудела над ночным городом жалобно, неостановимо и зло.

— Ах, идиотство! Ах, дураки! — хрипел в исступлении Жеглов, а «студер» уже вылетел на улицу Разина и поворачивал налево, к Зарядью.

Высунувшись в окно до половины, Жеглов дико заорал:

— Прочь! С дороги! Прочь! Милиция!..

Но в «эмке» его не слышали и всерьёз намерились задержать «автохулиганов». В руке у полковника блеснул пистолет.

Жеглов тихо сказал Копырину:

— Давай, отец, сделай его…

— Ох, Глеб Егорыч, — неуверенно бормотнул Копырин.