Последний из рыцарей

Хильдегард пришла в восторг от гордого фасада Габриэльсхюса, от великолепных клумб, разбитых в парке, который был уже по-осеннему оголен. Но больше всего ей понравилось внутреннее убранство дома.

— Какая изумительна мебель! — восхищалась она. — Сколько прекрасных вещей!

— Таким этот дом создал мой дед, маркграф Александр Паладин, — не без гордости, объяснил Тристан. — Большая часть вещей принадлежала его предкам, герцогам Шварцбургским.

— Но, Тристан, — обрадовалась Хильдегард, — выходит, мы с вами ровня!

— Не совсем, — улыбнулся Тристан.

 — Сколько у вас было предков знатного происхождения?

— Тридцать два, не больше.

— Не больше! — Тристан добродушно усмехнулся. — А у меня только четверо. Мои родители были дворянского происхождения, а вот мать моего отца, бабушка Сесилия…

— Это она была из рода Людей Льда? — осторожно спросила Хильдегард.

— Совершенно верно. И знаете, герцогиня, этим родством я горжусь больше всего. В крови Людей Льда есть что-то особенное.

Тристан считал своих предков так, как это было принято у дворян.

Если оба родителя были дворянского происхождения, значит, у человека было два предка. Если дед и бабка тоже были из дворян, предков было уже четверо. С прадедами их было уже восемь. Тридцать два дворянских предка Хильдегард внушали уважение.

Марина с изумлением смотрела по сторонам.

— Мама, мы будем здесь жить? — почти беззвучно спросила она.

— Да. Пока.

— И Тристан тоже?

— Да, большую часть времени он будет жить с нами.

Марина кивнула. По ее глазам было видно, что ей это понравилось. Во всяком случае, она не возражала.

Хильдегард и Тристан вздохнули с облегчением.

Их огорчало, что Марина моется чаще, чем это было необходимо, она все время как будто пыталась смыть с себя невидимую грязь. Иногда она с отвращением разглядывала свои руки, словно прикоснулась к чему-то липкому, грязному, и начинала лихорадочно их вытирать. Она отказывалась смотреться в зеркало и не хотела прикасаться к своему телу.

Каждое ее раздевание сопровождалось трудностями. Она уже давно не раздевалась добровольно.

Но Габриэльсхюс ей понравился, и это обнадежило Хильдегард и Тристана.

Дворецкий принес Тристану письмо.

— Оно пришло два дня назад, Ваша Милость!

Тристан внимательно прочитал адрес.

— Из Норвегии? Господи, что за каракули! Ни у кого, кроме моей безумной кузины Виллему, нет такого почерка: она так спешит, когда пишет, что читать ее письма почти невозможно.