Последний из рыцарей

Ах, если б мы встретились раньше! Может, тогда наша с Мариной жизнь здесь не была бы такой беспросветной и тоскливой. У нас не было даже соломинки, за которую мы могли бы ухватиться.

— Я вас хорошо понимаю.

— Одиночество. Ощущение бездонной трясины под ногами. Нельзя же вечно жаловаться на своего…

Она замолчала.

Тристан кивнул. Глаза его были полны тепла и нежности."

"— Но вы все-таки горюете о нем?

— Не знаю, Тристан. — Она повернулась к нему. — Сегодня он был мне так нужен. Когда пропала Марина… И вся эта кровь… Да, мне не хватало Йохума.

Тристану нечем было утешить ее. Он понимал ее чувства. Их единственная дочь оказалась в опасности, а герцог Йохум был далеко и затеял дуэль, добиваясь благосклонности посторонней женщины. Какой, должно быть, униженной чувствовала себя герцогиня! Как ей было горько! Но она не могла дать выход своему гневу и разочарованию. Теперь же герцог был убит на дуэли, и долг предписывал ей оплакивать его, тогда как ее мысли были заняты только дочерью.

Как может смертельно больная женщина, нуждающаяся в покое, вынести все свалившиеся на нее несчастья?

Но на этом ее испытания еще не кончились.

Тристан прочитал в ее глазах немой вопрос прежде, чем она решилась задать его вслух.

Она понизила голос до едва слышного шелеста, хотя в этом не было необходимости. По дыханию Марины они понимали, что она спит.

— Тристан… Что произошло с Мариной? Что случилось у нее в комнате? Никто ничего не сказал мне.

— Пока этого еще никто не знает. — Тристан был смущен, однако осторожно начал рассказывать ей о графе Рюккельберге. — Этот мерзавец, конечно, все отрицает, а задавать Марине вопросы сейчас нельзя. Ее надо щадить. Но я попрошу, чтобы доктор потом осмотрел ее…

Хильдегард не спускала с него больших, беспомощных и в то же время всепонимающих глаз.

— У нас есть все основания предполагать худшее, — с трудом проговорил Тристан. — Однако Марина еще ребенок и, надеюсь, самого страшного случиться с ней просто не могло.

— Ребенок? — Лицо Хильдегард было похоже на посмертную маску. — Как вы думаете, сколько ей лет?

— Лет десять-двенадцать.

— Ей уже скоро четырнадцать, маркграф. И физически она вполне развита для своего возраста, хотя в остальном — еще ребенок.

— Боже мой! — прошептал Тристан. — Но пока мы еще ничего не знаем. Я имею в виду, сколько времени это продолжалось.

Хильдегард долго вглядывалась в вечерние сумерки за окном.