Последний день лета

 – Я был пьян.

– То есть…

– А то вы не знаете! Сначала выпил на берегу, а вернувшись в номер, догнался.

– Ага… Кто может подтвердить, что все это время вы провели у реки?

– Я никого не встретил.

– Это плохо.

– Да что уж хорошего. Все одно к одному, – крякнул Гуров.

Богданов записал несколько слов в протокол.

– Теперь поговорим о вашей ссоре с женой…

В ответ на эти слова, генерал с размаху стукнул кулаком по столу:

– Не было этого!

– Есть свидетели… – вкрадчиво проронил следователь.

– Александр Иванович… – начала Ульяна, но тот вгорячах ее оборвал:

– Не лезь! Твое дело помогать, а ты меня валишь!

И все же она закончила:

– Вам лучше сказать правду.

– Идите вы знаете куда! – Вскочив со стула, Гуров посмотрел на Ульяну: – Э-э-эх, Уля! И ты туда же! – Он бросился к двери и на пороге столкнулся с Рудневой.

Она протянула ему пакет:

– Александр Иванович, это вам.

– Дайте сюда! – Богданов сорвался с места и, перехватив пакет, прочитал вслух: – Адвокатская контора «Фейгин и сыновья».

– Что там? – с тревогой осведомилась Ульяна.

– Документы на развод. Елена Петровна Гурова сообщает, что разводится с мужем, Гуровым Александром Ивановичем.

– Чушь! – Генерал выхватил у Богданова листы и сам их просмотрел. После чего повторил с меньшей уверенностью в голосе: – Чушь! Такого не может быть!

Следователь решительно забрал у него документы.

– С этого момента вы под домашним арестом. Прошу оставаться в номере. Слышите меня?

– Слышу, слышу, – понурившись, Гуров вышел в коридор, и Руднева, не заходя в кабинет, мягко прикрыла дверь.

– Не верю… – тихо проронила Ульяна.

– Чему именно? – Вернувшись на место, Богданов швырнул документы на стол.

– В развод…

– Дело житейское.

– Это не похоже на Елену Петровну.

– И чем же? – Богданов деловито собрал бумаги в стопку и сунул их в папку. – А?

– Она держалась за мужа и, как мне кажется, по-своему любила его.

– Все течет, все изменяется, любезная Ульяна Сергеевна. Вам ли не знать? – Услышав телефонный звонок, он взял со стола мобильник и приложил к уху: – Ну, говори? Погоди, запишу. – Нащупав рукой карандаш, следователь стал писать: – Пермяков Иван, восемьдесят пятого года рождения, ушел из дома в Зареченске в декабре девяносто седьмого. Кириенко Николай, восемьдесят первого… Нет, не годится, слишком взрослый.