Последний борт на Одессу

Не случайно задержанным предлагают написать чистосердечное признание. Когда вот так пишешь, иногда бывает легче, чем говорить, глядя в глаза. Ковальски взял ручку, бумагу, задумался.

– По-английски напишу, ок? – внезапно спросил он.

Я кивнул, и Ян начал быстро-быстро черкать ручкой по бумаге. Луценко заглянул в кабинет, но тут же закрыл дверь. Такое знают все опера и детективы во всех странах. Если преступник в расколе, не стоит мешать тому, кто беседует с ним. А если человек взял ручку и бумагу, то совсем не стоит мешать.

Правила едины для всех полицейских в мире. Негласные правила.

Ковальски исписал уже целый лист и вопросительно посмотрел на меня. Я достал из пачки второй и протянул ему, а этот взял в руки. Пока товарищ маньяк корябал дальше свою рукопись, я прочитал, что же он там описывает. Оказалось, трансплантологию. Точнее, черную трансплантологию. Все о том, какие он делал пересадки и сколько ему за это платили. Понятно, будет не лишним. Покажу Демпси Салливану, тот обрадуется. Ковальски протянул мне второй листок и попросил еще.

Не вопрос, пусть испишется, самому легче станет. Протянул ему третий листок. Ага. А вот тут уже интереснее. Врачебная ошибка, медицинские термины. Он совершил ошибку, и его выгнали из клиники Смита. Бывает. Смит стал его преследовать. Так, исследование необходимо закончить, так как это будущее всего человечества! Молодец, пан Ковальски! Какие громкие слова! Айди ему сделали люди Смита, некто Алоиз. Кто он такой и где работает, Ковальски-Пеппер не знает. Высокопоставленный чиновник в Ордене. Пеппер решает продолжить исследование самостоятельно. Неплохое начало. Сейчас выйдет третий лист повествования о том, как гениальный ученый кромсает проституток. Ну а почему бы нет? Это же отбросы общества, падшие женщины. Что такое жизнь проститутки на фоне мировой науки? Я бросил взгляд на Ковальски. Он увлеченно писал, уже третий лист подходит к концу. Держи, вот тебе четвертый, ни в чем себе не отказывай.

В кабинет постучали, и передо мною возник Давид Казарян собственной персоной.

Где-то вдалеке за его спиной одиноко маячила фигура опера Луценко.

– Извините, Андрей, можно вас на минуточку? – вежливо спросил Казарян.

Я взял исписанные листки бумаги, протянул Ковальски четвертый лист, но он увидел вошедшего в кабинет Луценко и перестал писать. Выходя, я показал Васе свой кулак.

– Мистер Ковальски, вы пишите, не отвлекайтесь. Товарищ не понимает по-английски и не побеспокоит вас. Правда, Василий? – добавил я уже по-русски.