После падения

Надеюсь, она сможет мне помочь, потому что… Ну, когда едва не каждая газета пестрит снимками, где ты полностью теряешь контроль, представая совершенно беспомощной, остаётся лишь надеяться, что есть кто-то, кто сможет помочь тебе.

Очевидно, что сама я не справлюсь.

Даже если это будет чудо. Я хочу верить в чёртово чудо, которое исцелит меня.

На улице холодно, но я в какой-то странной прострации, поэтому не замечаю перепада температуры, когда выхожу из бизнес-центра.

Нью-Йорк покрыт снегом, город всё ещё украшают праздничные гирлянды, хотя Новый год прошёл более двух недель назад.

В Новогоднюю ночь я стояла возле окна своей новой квартиры, наблюдая, как там и тут в ночном небе взрываются снопы разноцветных искр.

В детстве я любила фейерверки. Четвёртого июля мы всей семьей выбирали лучшее место на холме за домом и любовались фейерверками над заливом. Это было удивительно. В тот момент мне казалось, что всё в этой жизни возможно.

Только детское сердце способно верить с безграничной, неоспоримой силой. Сейчас мне нужна эта надежда, и я держусь за неё так сильно, как только могу. Потому что если я её потеряю, больше ничего не останется.

У меня больше ничего не останется.

В такси я добираюсь до дома и, когда вхожу в квартиру, меня встречает Сэм. Она прилетела на выходные – сказала, что хочет выбрать свадебное платье, но более чем уверена, что это проверка.

– Как всё прошло?

Сэм смотрит на меня, пока я снимаю пальто и сапоги.

Я же намеренно избегаю её взгляда. Я люблю её, ценю её заботу, но всё, чего я хочу в данный момент жизни – это немного пространства.

– Хорошо.

Хорошо ли? Я не знаю. Доктор Карел не говорила мне. Она почти ничего не говорит, только задаёт вопросы иногда. В основном говорю я. Я будто была нема всю жизнь, а потом вдруг обрела голос.

Если Сэм и хочет что-то сказать, то останавливает себя.

– Я пойду прилягу, отдохну немного.

Сэм кивает, а я разворачиваюсь и направляюсь в свою комнату, затылком чувствуя её беспокойный взгляд.

Оказавшись за запертой дверью, я опускаюсь на край кровати и, обхватив себя руками, плачу. Тихо, задушенно, кусая губы, чтобы не издать ни звука. Мне просто надо выпустить боль, которой так много во мне. Мне кажется, она никогда не иссякнет.