После развода. Новая семья предателя (СИ)

— Могу расспросить у сестры, как и что… И если что… Ром… Я могу попросить, чтобы… — слова ему даются с трудом то ли от волнения, то ли от страха, — чтобы она помогла тебе выходить девочку… Тут нужна женщина…

— Иди, Сергей, — тихо отвечаю я. — Спасибо за предложение, но тут не просто женщина нужна, а мать. Хотя бы на ночь, но… буду только я.

— Я могу остаться.

— Не надо. Иди.

— Ладно, — кивает, смотрит несколько секунд на Иву и показывает ей крепко-сжатый кулак, — держись.

Если выживет, то тоже хороших гарантий или хотя бы прогнозов никто не дает.

Лера привезла дочерей, но ко мне все же не поднялась, а я, похоже, ее ждал и надеялся, что она проскользнет тихой тенью и встанет рядом.

Но она пришла.

К Наташе заглянула.

Я чувствую злость, которая вновь обнажает острые зубы в кровавом оскале. Не пришла.

Тревожный писк, и я напряженно смотрю на экран, что подвешен над инкубатором, но ничего не понимаю.

А потом меня из палаты выводят в коридор медсестры, и мне дышать трудно. Я не сопротивляюсь, не в силах отвести взгляда от Ивы.

— Она умирает? — спрашиваю я.

Мне не отвечают. Уводят дальше по коридору, усаживают на скрипучее сидение и оставляют одного.

Опять на меня обрушивается беспомощность.

Я ничего не могу решить.

Ничего не исправить.

Я теперь могу только ждать и осознавать, как я ничтожен перед реальностью, которая бывает слишком жестокой и мстит через тех, кто ни в чем не повинен.

— Босс… — раздается надо мной голоса, — воды принести? Или, может, водки?

— Нет, — смотрю перед собой пустым взглядом, — я должен быть трезвым, чтобы все это запомнить.

Глава 42. Мы любим тебя, мама

Алинка и Варька спят по обе стороны от меня и тихо посапывают в тишине. Завалились ко мне в спальню, залезли под одеяло, обняли и затихли.

Мои птенчики со мной.

Я знаю, почему они так прилипли ко мне сейчас.

Они сегодня увидели маленькую и недоношенную девочку, которую пыталась убить родная мать.

Это страшно.

А у моих дочерей мама есть. Она даже в страшные истерики, когда рот выплевывает грубости и обзывательства, не отталкивает и любит.

Любит больше жизни.

Вслушиваюсь в дыхание дочерей и гадаю, что им сейчас снится.

Светлые или тревожные грезы?

Вздрагиваю, когда на животе начинает вибрировать телефон. Кошу на него взгляд, и сердце чуть не останавливается.

Роман.

Я пугаюсь.