Пороки и их поклонники

 – Гриша и Ульяша?

Ульяша – это, надо понимать, Сергевна, супруга коммунального слесаря дяди Гриши.

– Насколько я понял – да.

– Нет, – признался Гаврила Романович, – ничего. А вы не знаете, во сколько это произошло? Дело в том, что днем мы гуляем. Часа по два, если позволяет погода.

– Точно не знаю, но ближе к вечеру. …Что-то Лизавета тогда говорила про свет? Свет на площадке не горел, вот что! Свет не горел, и она остановилась этажом ниже, где было светло, чтобы поискать в сумке ключи. Опять свет!

– Все-таки что-то происходит, – с тревогой заключила проницательная Елена Тихоновна.

– Я хотел попросить, если вы в ближайшее время пойдете в домоуправление, напомните им про сетки! – Архипов был очень доволен собой – вон как быстро и ловко все придумал! – Покойная Лизавета Григорьевна чуть не упала, а все потому, что сеток нет!

Пенсионеры согласно закивали. Эта проблема им близка и понятна и, как губкой, стерла все подозрения.

Архипов сунул ключи в портфель, вежливо попрощался – супруги доброжелательно покивали – и стал спускаться вниз.

Никого не было.

В будочке Гурия Матвеевича ненатуральными голосами разговаривало какое-то радио. Архипов потоптался так и эдак и, в конце концов, установил, что Гурий Матвеевич со своего места окно не видит и, что возле него происходит, не знает.

Значит, Макс вполне мог тут влезть.

Архипов тихонько опустил на пол портфель, взялся за ручку и потряс раму. Шпингалет жалобно забренчал.

Так не открыть. Или Макс – опытный взломщик? Одно из двух – или взломщик, или окно было открыто из-за жары. Такое вполне возможно.

Архипов опустил шпингалет, прислушался и распахнул створки. Прямо перед его носом оказался плотный сиреневый куст, а дальше заросли бузины и, кажется, даже шиповника.

Значит, Макс вполне мог сидеть под этим кустом сколько угодно.

Подоконник был белый и чистый – не зря они с Леной Шумейко в прошлом году нашли тетку, которая согласилась два раза в неделю мыть подъезд.

Архипов провел ладонью по холодной белой краске, выглянул и посмотрел с той стороны.

У Макса была рассечена рука – сильно. Он сказал, что порезался, когда влезал в окно, но никаких следов крови не осталось. Больше того: как Архипов ни смотрел – свесившись чуть не до пояса, – он так и не высмотрел ничего, обо что можно было так сильно порезаться.

Нет.