Пороки и их поклонники

– Слава богу, – выпалила она и улыбнулась счастливой улыбкой, – слава богу! Как хорошо, что тетя решила… именно так!

Приехав с работы, Архипов снарядил свою собаку для прогулки – поводок, постромки, намордник, похожий на баскетбольную корзину, – ни в один другой пасть его собаки не помещалась, – и ушел на Чистые пруды.

Тинто Брасс не любил Чистые пруды – народу много, простору мало. Архипов тоже не особенно любил, но выхода не было.

Он дошел до лавочки и сел, вытянув ноги. Тинто Брасс спросил, что это значит.

– Сейчас, – пообещал Архипов.

– Добрый вечер, – поздоровалась старуха-армянка, всю жизнь проведшая в обувной будке на углу. Сколько Архипов помнил себя, столько помнил эту старуху. Сейчас она волокла за руку кудрявую хорошенькую внучку в бантах, белых колготках и ямочках.

Архипов им позавидовал.

Какая, должно быть, простая и приятная у людей жизнь! Идут себе домой, бабушка и внучка, и не думают ни о чем трудном и скверном, и радуются, что вечер и до завтра можно никуда не спешить, да и завтра спешить особенно некуда, – все правильно, ясно и неплохо устроено, и внучка в бантах и белых колготках, и родная будка на углу, и вся жизнь прошла здесь, и еще даже и не кончилась, бог даст, лето впереди, ничего, как-нибудь!

Тинто Брасс лениво гавкнул на голубя – пугнул.

– У вас страшная собака, – сказала она издалека и наклонилась, чтобы посмотреть, не случилось ли чего с каблуком, когда она пугалась и прыгала в сторону.

– Страшная, – согласился Архипов.

– А что это за порода? – Девица удостоверилась, что с каблуком все в порядке, выпрямилась и потопала ногой. Посмотрела на Архипова и улыбнулась, откидывая назад волосы.

“…Только не сейчас, дорогая, ладно? Сейчас я никак не могу! Я все вижу – правда! – и волосы, и ноги, и зубы, и каблуки, но не могу! Прости”.

– Порода называется английский мастифф, – проинформировал Архипов скучным голосом.

– Очень большой. – Это был еще один шанс, судя по всему, последний.

– Большой, – согласился Архипов и потом долго провожал ее глазами, почти до самого метро.

Так. Что мы имеем странного? Да все. Самое странное – завещание покойной Лизаветы.