Почувствуй это снова

Усталость наваливается на плечи как–то резко и неумолимо. Минуту назад я смеялась до слез, так хорошо было. Сейчас все испортилось!

Второй этаж встречает потрясающей тишиной.

Вернуться бы, Любе по щекам надавать, да сил нет. Всё понять могу: влюбилась в Матвея. Или в его отношение ко мне в прошлом, что вероятнее. Так–то он далеко не подарок, может вести себя как полная скотина! И сегодня все убедились в этом. Ладно. Сердцу не прикажешь, втрескалась–боролась. Но не таким же способом! Когда Люба встречалась с женатым мужчиной, я хоть и осуждала, но не звонила обманутой жене!

Никого не хочу видеть.

Подхожу к двери нашей «вип–комнаты» на двоих — заперто. Стучусь. Еще раз. Громко.

Раз заперто, значит, кто–то там есть.

На игры больше нет времени. Мне нужно убежище.

— Захар! Захар, открой! Ты там? Захарчик, пожалуйста! — кричу. — Если ты там, пусти!

Прислушиваюсь — тишина, я стучусь снова.

— Заха–ар!

Небольшой шум, дверь чуток приоткрывается. В образовавшемся проеме я вижу знакомую веснушчатую физиономию. Максимально недовольную. Лохматый Захар щурится на свет.

— Прости, что разбуди... ла, — прерываюсь на полуслове, понимая, что он голый.

В смысле совсем. Причинное место, к счастью, не видать, но часть бедра — вполне.

— Что тебе надо, кайфоломка? — спрашивает, оглядывая меня с ног до головы и кивая своим мыслям. — Своему не даешь, решила и мне ночь испортить? Я не пьяный и не укуренный, не забирай последнюю радость.

— Почему это не даю? — Перебиваю саму себя: — Блин, Захар, я очень сильно устала и у меня тянет живот. Можно я лягу?

Не знаю, что на него действует. Может, взгляд мой, может, уважение к Матвею.

Захар медлит секунду, потом вздыхает и кивком приглашает заходить. Направляется вглубь комнаты.

— Лучше не включай свет, — бросает он. — Твоя постель слева.

Я слушаюсь. Юркаю в темноту. Сказал бы кто пару месяцев назад, что голый Захар будет самым безопасным для меня человеком, — покрутила б у виска! Но это он из–за Матвея, моей заслуги там мало.

— Кто это? Что происходит? — женским голосом возмущается «последняя радость» Захара.

Упс.

— Я в темноте ничего не вижу и никого не осуждаю! — говорю нарочито бодро. На ощупь добираюсь до кровати и шарю, ища свой рюкзак.

Захар бубнит вполголоса, как–то даже нежно:

— Да останься, че ты, а? Она щас уснет. Блин, да она не поймет ни фига... да ладно тебе...