Петербургский рубеж

Пока я спал, русские не только высушили, но даже и постарались выгладить мой безнадежно испорченный морской солью костюм. Перед посадкой в катер на меня надели такой же, как и у остальных, красный спасательный жилет. Наш путь лежал на тот самый корабль-левиафан, который напугал меня днем ранее. Я всё время вглядывался в горизонт — не покажутся ли японские корабли. Ведь они должны быть неподалеку, но, несмотря на улучшившуюся погоду, не увидел ни дымка. Тогда я еще не знал, что построенные в Британии и Германии грозные броненосцы и стремительные крейсера или покоятся на морском дне, или находятся в русском плену на отмелях вблизи Порт-Артура.

Знаете, господа, я смелый человек, но вот по прибытии на огромный русский корабль меня ожидало самое серьезное в моей жизни испытание. Палуба этого корабля оказалась плоской, подобно полю для игры в бейсбол. Тут и там на ней были расставлены странные аппараты, назначения которых я не понимал. Меня и двух сопровождающих посадили внутрь одного такого аппарата и заставили пристегнуться ремнем к сиденью.

Эти русские — очень жестокие люди: предупреждать же надо! А я и не знал, что у них есть такая совершенная техника, причем совершенно не похожая на аппарат братьев Райт. Как потом выяснилось, про братьев Райт я погорячился, такая техника, причем фантастически совершенная, у них тоже была.

Наш полет на встречу с адмиралом продолжался примерно полтора часа.

Контр-адмирал Виктор Ларионофф оказался подтянутым мужчиной, чуть старше меня. Преждевременная седина и загорелая кожа лица показывали, что свой чин он заработал не за канцелярским столом. Английский язык адмирала был вполне понятным для восприятия, и я почти не напрягался, пытаясь разобрать то, что он мне хотел сказать. Поскольку наша беседа была неофициальной, то тут же на столе появилось неизменное русское орудие пытки — самовар с чаем.