Первое правило королевы

И тут Инна потянулась, как кошка Джина, которая уже придумала, как выцыганить у хозяйки рыбу, выспаться на ее шубе, поваляться на только что выстиранных полотенцах и при этом остаться тем, кем она хотела остаться, — бедной киской.

— Ты чего улыбаешься, Инна Васильевна?

Бдительный Осип, несмотря на весь свой гнев, за Инной все же послеживал.

— Да так, Осип Савельич. Все хорошо.

— Хорошо! Где хорошо-то?! Едва из кустов вылезли! Еще пять сантиметров, трактор пришлось бы вызывать! — И вдруг, без всякого перехода: — Инна Васильевна, а вчера… на Ленина когда были… ты ничего такого не видала?

Инна стиснула кулак и разжала, посмотрела на черную ладонь в перчатке.

Первое жизненное правило гласило — никогда и ничего не бояться, особенно когда точно не знаешь, где опасность.

— А что я должна была видеть, Осип Савельич?

— Да ведь… померла вдова-то.

Инна молчала.

— Ты вчера с ней повидалась? Разговаривала с ней?

«Вольво» плавно причалил к замусоренному и бедному подъезду Белоярского телевидения.

Возле обшарпанной двери курили какие-то мужики в шарфах и шапках, но без курток. Едва завидев Иннину машину, один из них щелчком далеко отбросил окурок и потрусил к ней, на ходу поправляя шарф, словно галстук-бабочку.

— Осип Савельич, — быстро сказала Инна, глядя на приближающегося, — мы с тобой потом поговорим. После эфира, ладно?

— Проводить тебя?"

"— Не надо. Тут полно провожающих.

Неодобрительно, как показалось Инне, Осип щелкнул кнопочкой замка.

Дверь с ее стороны распахнулась.

— Инна Васильна, рад приветствовать! Пойдемте скорее, у нас до эфира семь минут.

— Успеем, — хладнокровно сказала Инна и вскинула на плечо крохотную красную сумочку, женственную и мягкую, как сама женственность и мягкость.

Громадный джип с мигалкой на крыше и бронированный тяжелый «Мерседес» — разумеется, черные и мужественные, как сама чернота и мужественность, — оказались с другой стороны крохотной стоянки.

Инна прошла мимо них, как кошка Джина мимо только что разорванных хозяйских колготок — словно они не имели к ней никакого отношения.

Цокая каблуками, она пролетела холодный тамбур, «провожающий» — или «встречающий», кто его знает! — что-то говорил за ее спиной задыхающимся голосом. Она не отвечала. Ей нужно было подумать и не хотелось разговаривать.

Знакомые прокуренные коридоры вывели ее к знакомой крохотной студии.