Перо бумажной птицы

Алла Важенко пустила его к себе с той же легкостью, что и Ивантеева. «Безбоязненные они тут в провинции», – подумал Илюшин.

В центре комнаты стоял инструмент: «Стейнвей», похожий на черный айсберг.

– Играете? – Важенко кивнула на фортепиано.

– Учился в детстве, – сказал Макар. – В юности играл для себя.

– Хороший у вас был педагог, – безапелляционно заявила она.

– Почему вы так думаете?

– После плохого для себя не играют. Все мои дети, кстати, продолжают музицировать и петь много лет спустя после того, как заканчивают у меня обучение.

Все до единого!"

"Его усадили в кресло. Сама Алла Федоровна придвинула вращающийся табурет и изящно опустилась на него: маленькая, прямая, в длинном платье, с сухой головкой на очень морщинистой шее, словно вся лишняя кожа сползла с ее лица чулком вниз. Птичий бесцеремонный взгляд. Она изучила его. Сказала, что сильно похудела, когда перестала преподавать вокал, и показала фотографию, где они с Вероникой были засняты после вручения дипломов на каком-то районном конкурсе.

Важенко была впятеро шире себя нынешней, пиджак не сходился на груди. Она напоминала партийного работника.

Илюшина больше заинтересовали две девочки на заднем плане. Одну, Олю, он уже сегодня видел. Вторая стояла чуть за ней, словно пыталась спрятаться за подругой.

Тонкие губы, густо подведенные карандашом глаза. Волосы уложены такой же каштановой волной, как у Оли. Хмурое лицо.

– Это тоже моя ученица, – сказала Алла Федоровна, заметив, кого он рассматривает. – Наташа Асланова, подруга Оли Овчинниковой.

– Вы и с ней занимались? – удивился Макар.

– Ее мать убивалась на трех работах, чтобы оплачивать мои уроки. Если бы не она, я бы никогда не взяла такую девочку, как Наташа. Мария Сергеевна мыла полы в подъездах и магазинах, крутилась как белка в колесе. Поразительно работящая женщина! Пьющая, несчастная… Я относилась к ней с большим уважением. Когда она попросила давать Наташе уроки фортепиано, не смогла ей отказать. Хотя Наташа и пела неплохо, у нее были очень приличные природные данные! Но ее мать считала, что пение – это дурь.

Голосить, видите ли, может любой болван, а вот пальцами по клавишам попадать – высокое искусство! У нее крепко застряло в голове убеждение, что музыкальное развитие сделает из ее дочери настоящего человека, выведет в новый мир, в лучший свет… Пропуск в высшее общество, так сказать. Музыкальную школу ее девочка никогда бы не потянула. Поэтому они пришли ко мне. И мы с Наташей занимались на этом самом инструменте.