Пасынки Джихада

Типа, убил ещё не родившегося ребёнка, не дал новой жизни прийти в этот гнусный мир… Всхлипнул пару раз, смахнул слезинку, потом воровато оглянулся по сторонам (всех лишних уже эвакуировали — Глебыч работал, заряд неслабый: полтора кило пластита с болтами) и говорит:

— Давай оттарабаним её, пока тёплая. Чего добру пропадать…

Костя говорит, что это деформация детской психики. Потому что Вася — дитя войны. Сразу после училища, со своим неоформленным подростковым мировосприятием он угодил на передовую и восемь лет растёт и развивается в режиме «война».

Публика в команде продвинутая, парень наш быстренько нахватался всяких словес, но пользы от этого немного, а порой получается даже и во вред. Про «моветон», например, Вася долго думал, что это новая марка ПТУРС (по кривой аналогии с «Метисом» и «Фаготом»), и из-за этого разругался вдрызг с начальником артиллерии, полагая, что тот, скотина этакая, утаивает от него свежую информацию.

— А про геноцид — как?

— Да, это вообще — от винта.

— Ну, то есть — могу, да? Когда захочу, типа.

— Да без вопросов!

— Ну вот, видишь. А ты говоришь — университет…

Про геноцид Вася узнал этим летом. Сидим у себя в палатке-столовой, братья Подгузные должны минут через пятнадцать обед подать… вдруг выходит по рации Иванов: всё бросайте, пулей — в Гудермес. Бегом, бегом, каждая минута дорога!

— Да что ж это за!.. — возмутился расположившийся у окна Петрушин. — Это что же такое творится?!

— Это просто геноцид, — поддержал Костя.

— Щас я этому Гене… — буркнул Вася и вышел из палатки."

"Петрушин с Костей возмутились по поводу неплановой необходимости мчаться сломя голову к чёрту на кулички и вынужденного отказа от приёма пищи. Вася, пока мы ждали обеда, успел разогнаться буханкой хлеба с банкой тушёнки, высосал дежурный сгущ, в принципе был уже отчасти сыт и потому этак вот остро распоряжение не принял. А взор Петрушина, направленный в окно, истолковал по своему.