Сволочь ненаглядная

– Почему съехали?

– Замуж вышла, – пояснила Людочка, вновь заливаясь малиновой краской, – Петя москвич, вот я и переехала к нему.

– А кто на ваше место отправился?

– Зиночка Терентьева, мой супруг ей предложил квартирку снять, очень место удобное, свет всегда.

– Электрический? – удивилась я.

– Нет, – засмеялась Люда и стала еще моложе на вид. – Конечно, дневной. Зина – художница, искала место для мастерской, а квартира в Новокисловском – угловая, солнце целый день с утра и до шести, семи вечера.

В эту секунду дверь приоткрылась и всунулась голова.

– Людмила Николаевна, – зачастила медсестра, – там Синякова буянит, требует из 717-й перевести, грозится жалобу писать.

– Ладно, Света, – вздохнула Парфенова, – сейчас разберусь, вот еще несчастье на мою голову.

Знакомые цифры, именно в этой палате лежала Юлечка.

– А что в 717-й? – полюбопытствовала я.

Людмила безнадежно вздохнула:

– Больные так суеверны. Некоторые ложатся и обязательно спросят: «На этой кровати никто не умер?» Ну скажите, можно ли найти в больнице, такой, как Склиф, койку, где никогда никто не умирал? Да тут кроваткам по тридцать лет, танки железные, толкаем их в перевязочную еле-еле. Нет, скажи обязательно, что место счастливое.

– Анна Ивановна, – пробормотала я, – со сломанной рукой.

– Нет, Новохаткина, – удивилась травматолог, – осколочный лодыжки. Положили ее в 717-ю. А она возьми и умри ночью от тромбоэмболии! Вот Синякова и заявила: переведите отсюда немедленно.

– Переведете?

– Нет, конечно, – пожала пухлыми плечиками Милочка. – Если у больных на поводу идти, знаете, что будет!

– Что?

– Ничего хорошего! Тут травматология, а не клиника неврозов! Синякову оставят на прежнем месте.

– А вдруг она тоже скончается от тромбоэмболии… – пробормотала я. – Может, инфекция в палате?

Парфенова поскучнела.