Опомнись, Филомена!

Ручка поднялась, поправляя голубой локон.

– Получилось! У меня получилось! – Маэстро исполнил что-то вроде танца и велел, обернувшись к деревянным куклам: – Упакуйте ее в ящик.

Манекен с глухим стуком упал.

– Стронцо! Нет, болваны! Она не ожила. Ее нельзя паковать! Отойдите, дуболомы!

Маэстро принялся хлестать фарфоровые щечки, дуть в кукольный рот, даже энергично помассировал грудь, видимо, в попытке запустить сердце. Наконец он сдался. Сел на пол и проговорил с оттенком радостного удивления:

– Я покойник! Если через час у меня не будет волшебного дара моря, я умру.

Испытав невольную жалость к чужому фиаско, я отвернулась от двери. Оставаться здесь дольше становилось опасно.

– Дуболомы! – кричали за моей спиной. – Отыщите мне деву! Любая сойдет. Быстро, быстро…

Я понеслась к стене, будто ошпаренная. Повисла на штыре, так и эдак его поворачивая. Деревянные ноги кукол застучали по полу, как козлиные копытца. Меня схватили за платье, потащили.

– Не смейте! – орала я. – Вы еще не знаете, с кем связались! Я…

У кукол не было даже ртов, а глаза горели нехорошим светом.

Спина больно ударилась о доски верстака, чудовищные деревяшки держали мои запястья и лодыжки, прижимая их к столешнице. Каждая из тварей была сильнее меня. Кукольник чем-то быстро залепил мне рот.

– Это фарфор, милая, – ласково сообщил он, – на губах его незаметно, но шевелить ими тебе он не даст.

Я немедленно попыталась. Безуспешно. Теперь мне были отчетливо видны глаза кукольного мастера. В них вовсе не было зрачков, а радужка пульсировала алой спиралью.

– Молчаливая и прекрасная, – вещал безумец. – Да не дергайся ты, через пару дней нашлепка рассосется. А я к тому времени буду уже далеко… и живым…

Он запнулся, мысли его перескочили на другую тему:

– Ты плохо одета. Ни один синьор не покусится на эти лохмотья. Болваны, разденьте ее. Другое платье, снимите с той.

Я мечтала об обмороке, о забвении, о смерти. Но мироздание такого подарка преподносить мне не собиралось.

Обнаженной я оставалась недолго. Деревяшки обрядили меня в голубое платьице, надели на босые ноги атласные туфли.

Чуть повернув голову, я посмотрела на голую фарфоровую куклу, лежащую у камина. Ее прекрасное лицо с широко открытыми фиалковыми глазами было неподвижно, а потом левый глаз мне подмигнул.

«Она жива! – заорала я мысленно.