Офицер

California… — радостно выпалил Новиков и, демонстрируя «голливудскую» улыбку, добавил: — Soviet — Americans — friends!

— Ладно, — Петрович кивнул, пыхнул едким дымом и улыбнулся сквозь дым, словно в голливудском кино. — Похоже, действительно американец. Пойдём в Анадырь. Тут, я думаю, всяк дело серьёзное. — Он повернулся к молча стоявшему мужчине в ватнике: — Ты, Палыч, постели гостю в кают-компании, а барахло его в рундук и под замок. Чую я, дело секретное! — Он потопал в рубку, и уже через минуту катерок, заложив вираж, пыхтел в обратном направлении.

2

Путешествуя, не заезжай слишком далеко, а не то увидишь такое, что потом и забыть будет невозможно…

Даниил ХармсКлим Петрович Шалавин разменял уже шестой десяток и на своем не таком уж и коротком веку повидал многое. И многих. В том числе — и американцев. Еще при царе ходил Клим матросом во Фриско, да и на Аляске бывал. Насмотрелся на американцев, и когда с берданкой в партизанском отряде геройствовал. А потом, во Владивостоке, уже при нынешних властях, тоже не раз встречал заокеанских детинушек, что жуют табак или резину, ровно твои коровы.

Для того-то и языку наблатыкался — дюже тяжко немтырям этим на пальцах все растолковывать. Но вот такого американца он видел впервые. Странный какой-то — страннее некуда!

Попыхивая самосадом-зеленухой,[2] Клим Петрович бурчал себе под нос:

— Мериканец, ага… А говорит чудно.

Действительно, их найденыш в разговоре почти не двигал челюстями. Все вроде правильно, по выговору судить — южанин, встречал Шалавин на своем веку парняг из Тексасу, Луйзияны, Георгии, но чтобы вот так говорили?.

. Да любой мерикан, будь он хоть с Севера, хоть с Юга, хоть с Фриско, варежку первым делом раззявит и лыбится — чисто дурачок! А у этого лицо застывшее, и даже когда улыбается — одни губы растянет, а в глазах — хоть бы смешинка! Навидался Клим Петрович таких, когда колчаковцев и японцев в тайге привечал. Взгляд — лед ледяной, и на мушку такому попал — перекреститься не успел, как уже с небесными угодниками беседуешь.

— Лоцман, как же,[3] — ворчал Шалавин, весь в облаках сизого дыма. — Ежели он лоцман, так я — мля, Кацман! Убивец, поди, из заокеанских большевиков… В гэпэу — тьфу, прости господи! — в энкаведе простому мерикану делать неча, а вот ежели такому… — Доворчать он не успел. Говорят же: «Помяни черта — он и объявится». Вот и этот «лоцман» нарисовался, незван, непрошен.