Общество мертвых и исключительных

— Я думаю, в послании скрыт более глубокий смысл. Ну, либо убийца — скучный глупец, — сказал Джосайя перед тем, как все они взялись за поиски всерьез.

Спустя почти час, когда солнце уже дотронулось до шпилей собора, к Эбель подбежала Соль и, потянув за собой, привела к могиле.

— Смотрите, что я нашла. — Она показала всем поваленный крест.

Могила была запущенная. Стояла на самом краю кладбища в разросшихся вокруг нее кустарниках. Полусгнивший крест поели короеды и другие личинки, поселившиеся в земле прямо на месте захоронения.

— Здесь совсем не видно имени, но… — Соль подняла крест и, отряхнув его, воткнула в землю, — видно дату рождения и совсем чуть-чуть — дату смерти.

— Родился второго января девяносто пятого года, — записал в книгу Джосайя, — а умер третьего мая. Года не видно.

— Могила, что не имеет мертвеца. — Ноа задумчиво оперся на черенок лопаты. — Может, это она? Ну, типа, нет имени и года смерти.

— Мы это уже поняли, спасибо, — устало цокнула Соль.

— Да, она отлично подходит, — согласился мистер Кэруэл. — Это то, о чем я говорил Эбель. Другой смысл. Глубокий.

— Отлично! Тогда осталась могила тридцать девять, — обрадовалась Эбель и обратилась к Соль: — Вы что-нибудь нашли?

С Ноа явно не было смысла разговаривать. Но Соль тоже лишь помотала головой.

— Тогда вперед, — скомандовал профессор, — уже семь утра, нужно торопиться.

Они вновь разбрелись по кладбищу. Лишь уставший Ноа остался на месте. Он смотрел на могильную плиту, стоящую неподалеку. Она, в отличие от той, что заросла сорняками, выглядела ухоженной. Хотя и стояла тут еще с тех времен, когда собор принимал и хоронил обычных людей, а не исключительных.

— Четвертого мая сорок второго года и четвертого апреля, — Ноа на секунду остановился, — зачеркнуто, мая, восемьдесят первого. Исаак Волкер.

— В шестидесятых работал в этом соборе, — пояснил Джосайя. — Между прочим, несмотря на юный возраст, он смог дослужиться со священника до епископа.

— И помер он тоже рановато. — Ноа мучительно медленно выдохнул.

— Почему же? Считай, полжизни прожил, — сказал Джосайя, — а для священника, который жил по строгим религиозным запретам, это и вовсе целая вечность.

— Все равно жаль его. Я бы не хотел в тридцать девять лет оказаться в могиле.