Обещаю, больно не будет (СИ)

— У нас же строгие правила тут, мальчик мой, — всё-таки уложила меня на кровать медсестра и подоткнула одеяло со всех сторон. — Посторонних не пускают, информации абы кому о состоянии больных не дают. Возможно, и приходил, звонил кто-то, да как же за всех тут упомнишь?

— Я в среду написал согласие на пару имён, — пробубнил я сам себе под нос, сам же понимая, что упёрся в глухую стену. И как теперь быть?

Да никак.

Ну или можно, наверное, ещё раз наступить себе на горло и в который раз сделать первый шаг.

— Ну ты там как, Истома? Вообще, я знаю как. За тобой ведь присматривает наша служба безопасности. Но я так, на всякий случай хотел спросить: ты случайно ко мне не заходила, в больничку не звонила? Ну чисто так, чтобы узнать, не откинул ли я еще копыта. Нет? Ну ладно, бывай… Кстати, я тебя люблю. Что? Неинтересно? Хорошо, прости, больше не буду докучать.

Мрак!

Ночь почти не спал. Всё медитировал на молчащий телефон и умолял его хотя бы сообщением пиликнуть.

"«Не сдох?»

И я бы радостно ответил: «Никак нет. Живой!».

«А жаль…»

Утром пришёл Караев, всё что-то пытался меня расшевелить, рассказывал, как продвигается расследование. Если кратко: то тухло, дело откровенно сливали и мы ничего не могли с этим поделать. После визита Олега в палате неожиданно появился тот самый Фёдор Стафеев, который помог мне ушатать двух охреневших в край мажоров.

Хороший парень.

А позже, в палату, бледной, осунувшейся и изрядно похудевшей тенью, да ещё и в инвалидном кресле, въехал мой дед. Посмотрел на меня пристально, поджал губы и тяжело вздохнул. А затем зарядил мне в лоб:

— Ярослав… прости меня…

Ну ясно.

— За что конкретно ты просишь прощения, Тимофей Романович?

— За всё! Я был напыщенным и до усрачки самоуверенным мерзавцем…

— Ты и сейчас такой же, — пожал я плечами.

— Нет! Я изменился. Я всё осознал, Ярослав. Посмотри на меня — я умираю. Терапия уже не помогает. Сколько я ещё протяну? Максимум несколько месяцев. А дальше? Что я оставлю после себя? Твой старший брат всегда был бесхребетным и совершенно не хватким пацаном. Куда поставишь, там и стоит. А в тебе есть стержень и всегда был.