Никто об этом не узнает (СИ)

В первую же их встречу, стоило ему взглянуть в её беззащитные глазёнки, как раздражение, копившиеся все дни, пока его склоняли в прессе, куда-то делось. Впервые он испытал растерянность и смятение, впервые в груди что-то ёкнуло, когда она вдруг прильнула к нему и прошептала «папа».

«Это от неожиданности», — говорил себе, терзаясь той ночью бессонницей.

Но это никуда не ушло, напротив, хоть он и испытывал неловкость, оставаясь с ней наедине. Однако всякий раз, глядя на неё, ощущал, как в груди разливалось незнакомое тепло и, пожалуй, нежность, ещё более незнакомая.

Может, в нём вдруг проснулись истинные отцовские чувства, а, может, он просто невольно откликнулся на её сердечное отношение. Ведь никто из домочадцев, да и вообще никто и никогда не относился к нему так, как она — с безоглядной душевностью, невзирая ни на что, никто к нему не тянулся, не ждал, глаза ни у кого так не светились, когда он приходил домой. Все всегда от него что-то требовали. Подарки принимались как должное.

Дежурное спасибо — и всё. Впрочем, он и сам не ждал ничего другого. Но вот она, получая любой, сам незначительный знак внимания, самый простенький подарочек, изливала на него такой поток искренней радости, что это и смущало, и одновременно хотелось радовать девочку ещё больше.

Когда ему сообщили, что Алёна разболелась, он места себе не находил, домой торопился. Но рядом с ней опять не знал, что сказать. Сердце сжималось от жалости — такой она казалось бледной и измученной, а выразить всё это не получалось.

Не умел ни понимать своих чувств, ни тем более высказывать. И от этого, от того, что не мог выплеснуть то, что переполняло душу, привязывался к ней ещё сильнее."

"Вот ведь парадокс: буквально недавно все его мысли занимали колебания рейтинга, позиции, прогнозы. А заболела она — и все эти циферки отодвинулись на второй план. И эта агитационная поездка так некстати выпала. Даже пытался отвертеться, отложить, но Глушко взвился: «Нельзя!!!».

Домой оттуда рвался как никогда, а ведь разъезжал часто и подолгу.

И не зря, оказалось, так торопился вернуться. Узнав, что его дочь провела целых два дня один на один с этим чудовищем, он чуть сам не заболел. Как могла эта дура Жанна, негодовал он, оставить ребёнка одного с ним, с этим выродком?!

Вот уж кого он ненавидел всем сердцем.

Каким был Максим совсем в детстве — он уже не помнил, но лет с шести дурной нрав так и пёр из него.