Нерушимый 6

Сан Саныч посмотрел укоризненно:

— А если все так делать начнут?

— Не начнут. У меня ж дача показаний и всякое такое. Я честно сказал, заметь, хотя мог сослаться на это."

"— Даю добро. Но парням не болтай, что я дал добро.

Я пожал его руку и рванул к воротам, где тренер Бойков объяснял новому вратарю Саенко, как не отбить руки. Ну зачем было этого мальчишку брать? Первая лига же, мастерства у него ноль. А тренера вратарей нужно увольнять — в целях экономии бюджета. То, что он рассказывает, я и так знаю, и даже Саенко, наверное, знает.

Вся первая половина дня была посвящена тренировке выносливости: Димидко понял, что ее футболистам и не хватает. Сперва кросс с чередованием видов бега, а в спортзале вместо таскания тяжестей мы занимались кросс-фитом, причем я как обленившийся в СИЗО издох первым, аж руки и ноги дрожали к концу тренировки.

На обеденный перерыв я бежал в числе первым. Проверил телефон, оставленный в раздевалке: там было аж три пропущенных от Лизы.

— Сашечка, привет! Мне срочно в Москву надо, меня в универе восстановили, представляешь? Реабилитировали! Причем в качестве компенсации предложили перевестись на переводчика-синхрониста!

Я сел на лавку, хлебнул воды.

— Круто. Погоди, а кровь?

— Я в Лиловске сдам. Есть надежная медсестра. Да и рано или поздно пришлось бы матери говорить.

Новость отозвалась в душе недовольством.

— Завтра же сдай, — посоветовал я. — Нужно знать наверняка. Вдруг тебе можно шампанское? Отметишь с девчонками зачисление.

— Конечно! Все равно анализы берут рано утром, и сегодня не получилось бы. Так что все хорошо! Просто замечательно! Жизнь налаживается!

Ее радость передалась и мне, я заулыбался, слушая, как она щебечет. И правда ведь все худшее позади, теперь — лишь мелкие неурядицы, и — только вперед!

В раздевалке столпился народ, и я вышел в коридор, чтобы позвонить Семерке и кое-что прояснить.

Но когда увидел Димидко в компании длинноволосой брюнетки, стоящей спиной, забыл, зачем вышел. Сам Саныч приосанился, вид стал иметь важный и степенный. Увидел меня, кивнул — что, мол?

Брюнетка обернулась. Лет тридцать. Яркая, чернобровая, миниатюрная, лицо сердечком.

Я хотел сказать, что мне не надо отлучаться, но передумал.