Небо над бездной

Теперь уж поздно.

Петр Борисович был несказанно счастлив, когда почувствовал наконец под ногами твердую ровную поверхность, пусть даже на глубине метров пятнадцати, не меньше.

— Все, мы внутри. Это жилые комнаты, — сказала Орлик.

— Потрясающе, — пробормотал Петр Борисович.

— Слава богу, хотя бы музыку не врубили. Герман Ефремович обожает тяжелый рок, а для развалин такие вибрации гибель. Что там шипит? Вы слышите?

Петр Борисович ничего не слышал, кроме тишины.

— Точно, шипит, — волновалась Орлик, — они шашлыки, что ли, жарят? Жирафа доедают? Идите за мной, не бойтесь, тут безопасно, только, пожалуйста, быстрее.

Фонарный луч выхватывал фрагменты орнамента на стенах, обломки колонн, статуй. Впереди показался тусклый свет. Свернули, миновали сводчатый коридор, еще раз свернули. Свет стал ярче. Орлик замерла, погасила фонарь, взяла Петра Борисовича за руку.

— Тихо, не двигайтесь, прижмитесь к стене.

Они очутились в неглубокой темной нише, внизу был зал. Множество свечей стояло на полу, образуя ровный огромный овал.

В зале находилось всего три человека. Господин Хот, Соня и Герман. Судя по расположению фигур, Герман играл здесь третьестепенную роль, стоял скромно в сторонке, хотя единственный из всех был одет в древний церемониальный наряд, тот самый, что напяливал в прошлый раз, когда привел Петра Борисовича в хранилище полюбоваться хрустальным черепом.

Широкий балахон до пола, лиловый бархат расшит какими-то черными завитушками вроде перевернутых скрипичных ключей. Петру Борисовичу это напоминало помпезный и неудобный домашний халат. На голове у Йорубы возвышалась рогатая черная шапка, тоже ужасно тяжелая и неудобная.

Главную роль, конечно же, играл господин Хот, он стоял на невысоком черном кубе, совсем близко у пылающего овала, одет был вполне цивильно, в том же светлом сюртуке и брюках.

"Йоруба и Хот стояли спиной к нише, Соня — лицом, напротив Хота, по ту сторону овала, в коричневой шубе, в сапогах. По залу полз тихий звук, вроде змеиного шипения, сначала Петр Борисович даже не заметил его, увлеченный странным зрелищем, но звук нарастал, акустика в зале делала его оглушительным, заложило уши, как в самолете. Пальцы Орлик, сжимавшие его руку, ослабли и похолодели.

Шипение исходило от Хота, постепенно превращалось в отдельные непонятные слова.