Не мой, не твоя

Когда я подошла, он уже был там и даже сделал заказ за нас обоих. Впрочем, никакая еда мне в горло сейчас не полезла бы.

Ему, как позже оказалось, тоже…

Не знаю, на что я рассчитывала. Да, наверное, ни на что, просто хотела его подготовить, если к такому, конечно, можно подготовиться.

— Почему ты об этом сказала мне только сейчас? — с трудом сдерживая себя, спросил он, когда я, превозмогая стыд, всё ему поведала.

Лицо его потемнело и как-то вмиг обрякло. Но прищуренные глаза горели огнем.

— Потому что только вчера мне пришло письмо с угрозами…

— Ты должна была не дожидаться этих угроз.

Ты должна была… Господи, — схватился он за голову. — Что я скажу в министерстве? Я поручился за тебя, ты это понимаешь? Никто не хотел давать тебе эту должность. Сомневались… Я продавил! Ты вообще себе представляешь масштабы катастрофы, если твое видео обнародуют? Директор школы — порноактриса!

— Я вам не порноактриса. Меня изнасиловали! Опоили и изнасиловали.

— Тише, — зашипел Юрий Иванович, опасливо озираясь, хотя соседние столики были пусты.

Потом наклонился ближе, почти лег грудью на тарелку с нетронутой пастой и полушепотом зачастил: — Изнасиловали, говоришь? А где этому доказательства? Кроме твоих слов. Изнасилованных разве шантажируют? По-моему, как раз наоборот.

— Пожалуйста, не говорите так, — у меня перехватило спазмом горло. — Хотя бы вы так не говорите. У меня кроме вас и Оленьки нет никого. Я к вам пришла, как к близкому человеку.

Хотя бы вы поверьте мне. Вы же меня знаете!

— Оказывается, не знаю. Ты всех нас подставила. Меня, себя, нашу семью. Всех подвела под монастырь. А об Оленьке ты подумала? Это сейчас она дома, а когда в школу пойдет? Ей же проходу давать не будут. Дочь порноак… Её попросту затравят, если твое видео всплывет… И такое со временем не забывается.

До этого обеда мой мир и так казался мне невозможно хрупким и зыбким. Сейчас же он летел в бездонную пропасть, разваливаясь на куски.

Внезапно накатила тошнота. Зажав ладонью рот, я поспешила в уборную. Но пустой желудок сокращался вхолостую.

Я умылась, поправила прическу. Хотя толку-то? Из зеркала на меня смотрело осунувшееся посеревшее лицо больной, изможденной женщины. Но самое пугающее — это воспаленные глаза, в которых так явственно плескался даже не страх, а паника.

Когда я вернулась в зал, свекра уже не было. Ушел, не попрощавшись, оставив несколько купюр на столе.